не привлекло бы столь высокопоставленных чиновников. Во время арабского саммита 1965 года король Фейсал предложил провести встречу мировых мусульманских лидеров, но во времена расцвета светского национализма египетского президента Гамаля Абдель Насера планы по проведению встречи только мусульманских лидеров так и не были реализованы. Однако события меняют сознание, создавая пространство для новой политики. В данном случае военное поражение в 1967 году, когда Насер и его союзники пытались освободить Палестину, а также унижение и чувство срочности, вызванное поджогом 1969 года, изменили политический контекст. Светские националистические мусульманские лидеры пришли к признанию общих проблем, с которыми сталкивается мусульманское население, разделенное национальными границами, и приняли приглашение саудовского короля.
Новый политический проект панисламской солидарности стал функцией условной политической борьбы 1970-х годов. Один набор интеллектуальных и геополитических условий способствовал формированию климата мнений, восприимчивых к панисламским инициативам короля Фейсала, а другой перенаправил этот панисламизм к более радикальным целям после арабо-израильской войны 1973 года. Напряженность стала неизбежной после Кэмп-Дэвида, где Египет был воспринят как отказ от проекта повторного унижения мусульман, согласившись на сепаратный мир с Израилем и отстранив палестинцев, чье дело стало крайне важным для панисламской мысли. Неожиданная и немыслимая исламская революция 1979 года была порождена этим возрождающимся геополитическим панисламизмом и одновременно осложнила его. Утверждая свои притязания на лидерство в мусульманском мире, имам Хомейни сформулировал множество панисламских претензий, касающихся унизительного западного империализма и гегемонии США на Ближнем Востоке. Он и его последователи расторгли союз шаха с Израилем и США и передали посольство Израиля Организации освобождения Палестины. Иногда нарративы, которые могут выглядеть пуританскими и религиозными, могут быть продуктом перекрестного опыления идей без признания источника. Изображение Хомейни США как Великого Сатаны присвоило себе все постколониальные нарративы неоимпериализма и нарратив столкновения между исламом и Западом, и обратилось к общественности, разочарованной предполагаемым (и реальным) "лицемерием" западных держав в конце периода холодной войны. Было много социалистов и антиимпериалистов из стран третьего мира. Иран финансировал проекты, направленные на панисламскую геополитическую солидарность, эффективно конкурируя с ролью спонсора, которую саудовцы взяли на себя при Фейсале. Однако и Иран Хомейни, и его региональный соперник Саудовская Аравия отдавали предпочтение национальным интересам своих государств. Что еще более важно, конкуренция Ирана с Саудовской Аравией переросла в сектантство и привела к борьбе различных видений мусульманского мира вплоть до настоящего времени. Когда несколько государственных акторов средней силы попытались завладеть и использовать панисламский нарратив, они в итоге еще больше разделили по-литические проекты этого нарратива, по иронии судьбы создав новые разногласия среди мусульман, несмотря на риторическую привлекательность воображаемого мусульманского единства.
Как утверждает Чарльз Купчан, международный порядок начала двадцать первого века переходит от евро-американского (или западного) порядка к многоцентровой системе, которую он называет "ничейным миром". Современные утверждения о многоцентровом мире привели к дебатам о значимости различных цивилизаций в новых структурах мирового порядка, предполагая, что на-циональные державы - Россия, Индия, Китай, Южная Африка, Иран и Бразилия - имеют свои собственные альтернативные ценности по отношению к США и Европе. Мультицентричный порядок начала XXI века может показаться обманчиво похожим на цивилизационное разделение мира, но нынешние расхождения в отношении глобальных ценностей проистекают не из цивилизационной преемственности, традиций незападных обществ, переживших столетнюю евроцентричную глобальную гегемонию. То, что мы сегодня рассматриваем и описываем как регионы и цивилизации с их собственными конкурирующими интерпретациями мировых событий и ценностей, возникло в конце XIX века в результате формирования нарративов о белом западном мире, мусульманском мире, Азии и Африке, а не упрямой преемственности цивилизационных традиций. В этом смысле многочисленные нарративы глобального порядка в современную эпоху имеют общие и взаимосвязанные истоки в длительной борьбе XIX века за права в рамках имперских систем.
Панисламские цивилизационные нарративы, подобно панафриканским и паназиатским нарративам, победили идею превосходства белой расы в международном праве и глобальном политическом управлении, помогли деколонизации мира и способствовали формированию нескольких международных институтов, просто бросив вызов главному нарративу колонизирующего Запада. Политическое устройство Земли и права человека в Азии и Африке изменились.
За столетие с последней четверти XIX до последней четверти XX века, отчасти благодаря силе конкурирующих нарративов человечества, современности и глобального порядка. Но этот современный контрнарратив цивилизации нуждается в историзации, чтобы показать его генеалогию, цель и политические последствия. В противном случае мы можем закончить воспроизведением консервативного цивилизационного эссенциализма одного типа против другого. Предложение исторической генеалогии каждого нарратива может помочь денатурализовать и десакрализовать их, и предложить всем нам переосмыслить политические цели каждого нарратива, тем самым побуждая сторонников различных нарративов к общению друг с другом.
Глава 4. Непреходящая дилемма нарративов уникальности Японии
Япония давно продвигает свои собственные нарративы уникальности, и она является интересным и наглядным примером конкурирующих нарративов о современности и мировом порядке. Страна находится на краю Тихого океана как "лиминальная держава", в частности, в силу нескольких факторов: ее положения между Востоком и Западом, ее меняющихся материальных возможностей, а также ее амбивалентного социального статуса на протяжении девятнадцатого и двадцатого веков, когда статус Японии как международной державы резко изменился. Япония прошла путь от небольшой державы на Дальнем Востоке в эпоху Мэйдзи до быстро растущей державы в начале XIX века, до экономической великой державы в эпоху холодной войны и до относительно слабеющей державы в Азии в период после холодной войны. На протяжении всех этих 150 лет - от реставрации Мэйдзи (1868) до эпохи Рэйва (2019 - настоящее время), несмотря на неоднократное возвышение - в одних случаях вдохновляя другие незападные страны, а в других угнетая страны региона - Японии так и не удалось создать ни последовательного, ни универсального повествования о своем месте в мире.
В этой главе мы утверждаем, что Япония столкнулась с непреходящей дилеммой нарративов собственной уникальности. С одной стороны, Япония прошла через напряженные периоды ассимиляции в форме вестернизации после открытия страны в конце 1800-х годов и оккупации США после Второй мировой войны и давления демократизации, когда страна находилась в слабом положении. С другой стороны, когда Япония обрела власть и известность, она, как правило, продвигала рассказ о своих уникальных особенностях и не смогла использовать усвоенные универсальные ценности для лидерства. В некотором смысле, Япония не смогла развернуть свой собственный "нарратив глобального", который бы "призывал к универсальным действиям или помогал устанавливать международные нормы и правила". Мы выявили такую тенденцию во времена межвоенного нарратива Тэнно-сэй (имперской системы) и бума нихондзинрон в 1980-х годах. Этот цикл повествования о буме (уникальность) и спаде (ассимиляция) перешел на сторону ассимиляции в двадцать первом веке во времена относительной слабости
