Пьер Лефранк был коммерсантом, торгующим всем понемногу: инструментами для старателей, свечами и писчей бумагой; хлопчатобумажными гамаками, опиумом и консервами; сушеной треской, одеждой и топленым свиным салом; кинжалами, обувью, табаком, часами, сахаром, открытками, проволокой, маниокой и тысячами других вещей, которые превратили его огромную лавку в настоящий базар.
Кроме того, Лефранк поил, кормил и обеспечивал меблированными комнатами старателей, которые не любят сидеть на одном месте; охотно покупал золото, ворованное рабочими приисков.
Он был бывшим каторжником, освобожденным и привязанным к постоянному месту жительства, человеком с моралью, оставлявшей желать лучшего, способный на все, в общем, дельцом не хуже и не лучше своих собратьев, чьими услугами вынуждены были пользоваться жители этих мест, ведь в этом краю каторжников, освобожденных или беглых, бывшие заключенные прибрали к рукам почти всю торговлю.
В его «доме», состоявшем из трех больших корпусов: магазинов, лавки и меблированных комнат, — без конца сновали туда-сюда покупатели: искатели золота, разгуливавшие с важным видом, солдаты, исполнявшие свой долг, освобожденные ссыльные, охранники, китайцы, индусы, негры, арабы и краснокожие. Они терлись друг о друга, оказавшись в столь тесной близости, и платили, не скаредничая.
Торговля Пьера Лефранка процветала и, несмотря на его сомнительное прошлое, делец пользовался значительным влиянием, благодаря своему состоянию и таинственности, которой были окутаны некоторые стороны жизни коммерсанта. Пьер считался надежным депозитором, старатели доверяли ему огромные суммы. Но негласно утверждали, что он — банкир каторжников, кроме того, одновременно шпион и администрации и осужденных. Ему якобы случалось помогать побегам и разоблачать их. Торговцу приписывали также исчезновение людей.
В общем личность действительно была загадочная и опасная. Но торговец уживался странным образом с двумя противоборствующими силами: каторгой и тюремной администрацией.
С наступлением темноты лавочки и магазины закрылись. Все погрузилось в тишину. Прошел час. Стояла черная ночь. На небе, отягощенном огромными темными облаками, не было ни звезды, ни светлого лучика.
Маленькая, скрытая от людского глаза дверь открылась, из нее бесшумно выскользнули два человека. Они быстро прошли сзади зданий по дороге, ведущей к берегу, и достигли китайской деревни, недалеко от приисков. В тот момент, когда пришедшие появились у первой хижины, от нее отделилась тень. Послышался три раза повторенный свист, очень тихий, потонувший в плеске волн.
Сигнал! Один из незнакомцев прислушался: зи, зи, зи… — так звенит гремучая змея. Затем оба приблизились к неподвижной тени. Обменялись из уст в уста несколькими словами, тихими, как дыхание… И тотчас же два таинственных человека вспрыгнули на велосипеды, прислоненные к дощатой стене хижины, и, по-прежнему невидимые, так же бесшумно отъехали. Странная вещь: они катили по той же дороге, по которой этим утром проезжал в своем ландо комендант с инженером и его приятелем.
Велосипедисты пересекли бухточку Балете по единственному мосту, проехали мимо лагеря Сен-Луи, стремительно промчались в кромешной тьме, оставляя с левой стороны здание, где жили ссыльные, и через три четверти часа достигли бухты Шарвен. За время этой бешеной гонки — четырнадцать километров в час! — они не обменялись ни единым словом. В воздухе повеяло чем-то паленым. Далекий крик обезьяны нарушил тишину и пугавшее одиночество ночи.
— «Пристанище неисправимых», — сказал вполголоса один из велосипедистов, спешиваясь.
— Мы тут одни, да?
— Да! Но наши неподалеку.
— Тогда быстро подавай сигнал, время торопит.
Второй говоривший расстегнул куртку, достал из-за пазухи электрический фонарик и трижды нажал на пружину: кляк!.. кляк!.. кляк!..
Луч света разрезал темноту три раза.
Прошло несколько минут, послышались быстрые шаги. Приблизилась группа людей.
Раздался голос, в котором прозвучал металл:
— Кто здесь?
— Тот, кого вы ждете… добрый товарищ братьев по труду.
— Это ты, Даб? Протяни руку и сделай знак.
— А ты зажги фонарь, чтобы я увидел лица товарищей.
Все это говорилось на мерзком жаргоне, и человек, понявший его, нажал на пружину. Тотчас же вспыхнул пучок яркого света.
Группа осветилась. Примерно двадцать человек с лицами испитыми и мертвенно-бледными, в одежде каторжан, вооруженные ружьями. Под блузами из грубого холста угадывались пояса с патронташами и бронзовыми ножнами…
Слепящий свет погас, и зловещее видение растворилось в темноте.
Голос продолжал:
— Я узнал тебя, Андюрси, мой друг, и тех, кто пришел. Старая гвардия, верные люди…
В кромешной тьме рука сжала руку, прозвучали приветствия, крики радости, дикие, мерзкие.
— А! Даб! Наш дорогой Даб, которого мы уж и не надеялись увидеть!
— И который принес вам свободу. Да, безграничную волю и богатство. О, если б вы знали, друзья, какой капитал! Мечта, сверкание молнии! Нечто невообразимое. Есть чем удовлетворить ваши самые ненасытные, безумные аппетиты. Ибо скоро вы все станете королями золота.
Люди, привыкшие сдерживать свои эмоции, дрожали крупной дрожью. Глухой радостный рокот сопровождал слова незнакомца.
— А теперь поговорим, — продолжал Даб. — Времени мало, дорога́ каждая минута. Сколько вас точно?
— Здесь двадцать.
— А всего?
— Триста пятьдесят неисправимых. Хороших, верных; на них ты можешь рассчитывать, как на нас.
— Предателей нет?
— Нет, ни одного.
— Где остальные?
— Возле Марони, в ожидании указаний.
— Хорошо! Вы вооружены?
— У нас четыреста ружей, три сотни патронов на человека, одежда, а провианта примерно на два месяца.
— Прекрасно! С этим можно завоевать мир.
— Это тебе, Даб, мы обязаны всем.
— Но сделать надо было больше, черт возьми! Цель оправдывает средства. Я купил все это у голландских торговцев. Бриг[205] дал возможность подвезти оружие и тихонько выгрузить его у острова Проталь, под носом у шпиков, которые ничего не увидели.
— Это была прекрасная операция!
— А эти господа считают, что побеги обречены на провал из-за отсутствия соучастников и невозможности все подготовить. Так вот вам пример, об этом побеге еще будут говорить! Да, да! И операция не вчера готовилась.
— Теперь понятно, почему в течение многих месяцев все настоящие ребята, наиболее проворные и энергичные, позволяли отправлять их на эту Площадку Неисправимых.
