— Ничего. Один лишь раз я пытался расспросить ее о прошлом, но она ясно дала мне понять, что не хочет обсуждать эту тему. Я не стал настаивать. Для меня важнее настоящее.
— Вы правы, но, к сожалению, случается так, что прошлое возвращается и хватает нас за горло. Именно так произошло и с нами.
Она вкратце рассказала ему историю их отношений с Колей, о зверском убийстве солдата, о его неожиданном появлении несколько дней назад.
— Я уверена, что Маша расскажет вам все лучше, чем я. Главное, что все произошло одновременно: появились вы, вернулся Коля, Маша не пришла домой ночевать. У меня просто Не выдержали нервы. Я бросилась воевать с ветряными мельницами и совершенно утратила чувство реальности. А между тем он, может быть…
— Не надо! — резко прервал ее Вадим. — Я найду ее.
Он быстро зашагал по дорожке, от ворот обернулся и крикнул:
— Вернется Маша, пусть никуда не уходит. Запритесь и ждите меня.
Сумерки быстро сгущались. Слишком быстро, подумал Вадим, глядя в небо. Невесть откуда взявшаяся черная туча быстро заволакивала все вокруг. Резкий, порывистый ветер взвивал бурунчики пыли на дороге, трепал буйные шевелюры деревьев, гонял сорванные листья и обрывки бумаги.
Где-то совсем рядом глухо заворчало, блеснула молния. Мощный раскат грома грянул прямо над головой Вадима. Увесистые капли забарабанили по крыше машины.
Он медленно ехал по улочкам и спрашивал о Маше у редких встречных. Гроза бушевала. Люди испуганно жались к заборам, силясь укрыться от дождя, смотрели на Вадима удивленно и пожимали плечами. И чем дальше он отъезжал от ее дома, тем яснее становилось ему, что искать ее надо в усадьбе. Ей просто некуда было больше идти.
От этой мысли ему сразу стало легче. Там Виктор со своей бригадой. Там она будет в безопасности.
Ребята уехали, и Маша осталась одна.
Когда она пришла в усадьбу, работа кипела вовсю. Каждый раз, приходя сюда. Маша поражалась тому, как быстро меняется дом. На этот раз он встретил ее сияющей белизной портика и колоннады, отчего вид у него стал праздничным и торжественным.
Она еще издали увидела Виктора и, помахав рукой, пошла к нему через лужайку.
— Здравствуйте, Маша, — поприветствовал он ее. — Каково, а?
Он широким жестом указал на дом. Лицо его сияло гордостью.
— У меня нет слов, — совершенно искренне сказала Маша. — Откройте секрет, Виктор, как это вам удается?
— Все просто, — улыбнулся он. — Свободный труд свободных людей, заинтересованных в качестве и результатах, потому как результат, — он выразительно потер палец о палец, — напрямую зависит от качества. Вот так вот.
— Действительно просто. Тогда почему не везде так?
— Я ж говорю о свобо-одных людях. — Он сделал упор на слове «свободных», словно пытаясь втолковать ей что-то очень важное. — Им классная работа только в кайф. Пойдемте, что-то покажу.
Он повел ее в будущий зал, где и шли основные работы. На стенах высыхала штукатурка. Рабочие, балансируя на высоких стремянках, клали лепнину на потолок. Полукруглые, от пола до потолка, французские окна выходили прямо в сад. Несмотря на сгущающуюся темноту, здесь было светло, радостно, воздушно.
— Чудеса! — восторженно выдохнула Маша. — Чудеса!
— Господа! — сложив руки рупором, крикнул Виктор. Видно, он хотел произвести на Машу совсем уж убийственное впечатление. В ответ раздался нестройный смех.
— Объявляется получасовая готовность. Сбор у машины. Как говорил Высоцкий, мы славно поработали и славно отдохнем.
— Вы уезжаете? — спросила Маша..
— Да. Облюбовали кафеюху на станции, ездим туда ужинать. Ну и расслабиться после трудового дня. Хотите с нами?
— Спасибо, как-нибудь в другой раз.
Они уехали, и Маша осталась одна. В доме сразу стало тихо, лишь снаружи громыхал гром да дождь барабанил по крыше.
Маша послонялась по дому, побренчала на пианино, но звуки музыки странно подействовали на нее. Они взлетели, отдаваясь эхом в пустой комнате, и Маша почувствовала себя неуютно. Одиночество обступило ее со всех сторон.
Маша опустила крышку пианино, перебралась на диван, поджала под себя ноги и закрыла глаза.
— Вадим, — прошептала она. — Вадим, где ты?
1860 год
Записка жгла руку. «В полночь. В беседке». Он не оставил ее, он придет и будет ждать, и ничто больше не остановит их. Только бы нянюшке удалось раздобыть ключ от ее комнаты.
Маша распахнула окно. В комнату ворвался ветер, напоенный каплями дождя. Гроза бушевала, выла, как смертельно раненный зверь. Редкие всполохи молний, вспарывая тьму, на мгновение освещали сад и меркли. Деревья раскачивались и стонали.
«Тише, — шептала Маша грому, — ради Бога, тише!» — но он не слышал ее. В ушах, сливаясь с раскатами грома, звучали слова матери:
— Завтра же поутру мы отправляемся в Москву. Ты пробудешь там до самой свадьбы. И не вздумай ничего замыслить. Отец доведен до крайности. Не вынуждай его…
Она бросила фразу недосказанной. Глаза ее так и шныряли по сторонам, избегая встречаться со взглядом Маши. Как у жуликоватого купца, пытающегося сбыть с рук лежалый товар, невесело подумала Маша. Она уже не способна была чему-нибудь удивляться, доказывать, просить. Свинцовая тяжесть придавила сердце.
Зачем не осталась она с Вадимом этой ночью, зачем? Безумная надежда гнала ее домой. Объясниться с родителями, попытаться закончить дело миром. Ей так не хотелось бежать от них тайно, как воровке. Все в ней восставало против этого.
Она ошиблась. Последовавшая вслед за ее возвращением безобразная, чудовищная сцена лишила ее последних иллюзий. Отец за волосы отволок ее в комнату и собственноручно замкнул за ней дверь.
— Кокотка! Девка! — кричат он резким, неприятным фальцетом. — Бога благодари, что у тебя свадьба скоро. Изувечил бы, уничтожил своими руками! Будь ты проклята во веки веков!
Его шаги загремели по лестнице, внизу что-то с грохотом разбилось, раздался девичий визг, и все стихло. В доме будто поселился покойник. Ходили неслышно, говорили шепотом. Один лишь раз к ней, под каким-то предлогом, проникла няня, перекрестила, тишком сунула в руку записку.
Маша услышала, как часы внизу пробили полночь. От неожиданности она чуть не вскрикнула и закрыла себе рукой рот. Рука была холодна как лед. Уже время, что же няня… Уж не случилось ли чего?
Вдруг сердце рванулось и замерло. Скрип половицы, знакомые, чуть шаркающие шажки, скрежет ключа в замке.
— Нянюшка! — Маше показалось, что она закричала, хотя губы ее лишь беззвучно шевельнулись.
Она уткнулась лицом в добрые морщинистые руки, которые столько раз утешали и ласкали ее, прогоняли боль, лечили, холили, и вдруг с отчетливостью поняла, что никогда больше не увидит ее. Слезы брызнули у нее из глаз.
