всего уверенность — это и отличает ее от любви».
— Юрсенар.
— «Не только пороки, но даже и случайные несчастья дурно влияют на нашу нравственность».
— Генри Джеймс.
— «В конце концов, как и Сам Всемогущий, мы делаем все по своему образу, за неимением более подходящего образца, и наши изделия говорят о нас больше, чем наши исповеди».
— Не знаю, кто это?
— Бродский.
— «Редко встретите вы человека, облаченного в непроницаемую броню решимости, который будет вести безнадежную борьбу до последней минуты».
— Кто еще такое напишет, кроме Конрада?
— «Мужчины и женщины по-разному заблуждаются».
— Дэвид Герберт Лоуренс.
— «А на самом деле он не человек. Он гриб!..»
Она рассмеялась и прикрыла рот рукой. Все в кафе обернулись.
— Ты меня рассмешил, — сказала она, — как ты вообще это вспомнил… Экзюпери.
Мы сидели за тем столом четыре дня и четыре ночи, ели ватрушки, играли в игры, молчали и не сводили взгляда с двери напротив. Мы чувствовали, что боль, тревога, отчаяние и бессилие, как стальная проволока, связывали нас вместе. Я не утешал ее, нет, наша близость не позволяла нам утешать друг друга. Иногда ее глаза наполнялись слезами и она протягивала руку, чтобы взять мою. Мы были и соратниками, и любовниками. «Я никогда не забуду того, что ты сделал», — сказала она лишь однажды. Я не сказал ничего.
Утром четвертого дня Сыла внезапно вскочила с криком: «Папа!» Возле маленькой двери стоял мужчина. Когда она побежала, ее чуть не сбила машина, я еле удержал ее в последний момент.
Она обняла отца.
— Как ты?
У него отросла борода, лицо побледнело, а глаза запали. Одежда была испачкана.
— Я в порядке, дочка, — сказал он.
— Что произошло?
— Они заставили меня подписать бумагу, что я не буду судиться, чтобы вернуть свое имущество.
— Пойдем, — сказала Сыла.
Мы сели в машину, ее отец сел на заднее сиденье, Сыла села рядом со мной.
— Фазыл был здесь со мной все эти четыре дня.
Ее отец посмотрел на меня и сказал:
— Спасибо, ты терпел трудности из-за меня.
Я довез их до дома, они вышли из машины.
— Подожди меня здесь, — попросила Сыла. Я ждал. Она вернулась через полчаса. — Отвези меня в очень ветреное место, — сказала она, садясь в машину, — где ветер дует как сумасшедший.
Я отвез ее на высокий мыс, где пролив встречается с морем.
— Подожди, — сказала она и вышла из машины.
И встала лицом к морю.
Дул сильный северный ветер. Я слышал его вой из салона. Сыла встала лицом к нему и раскинула руки. Она стояла так довольно долго, отдаваясь порывам ветра. Словно ветер омывал ее.
Потом вернулась в машину.
— Я замерзла, — сказала она, — теперь возьми меня и согрей.
Мы вернулись в гостиницу. Пачка сигарет, которую я купил для нее, лежала рядом с крестьянами.
IX
Три женщины танцевали на сцене в красных лифчиках, расшитых серебряной нитью, и с голыми животами. Длинные шифоновые юбки с разрезами до талии в нескольких местах распахивались при каждом движении, обнажая стройные ноги вплоть до темной промежности. Они похотливо покачивали из стороны в сторону своими широкими бедрами, делая маленькие шажки и двигаясь в такт резкому ритму дарбука и плавной игривости кларнета, их бедра словно жили отдельной жизнью. Свет отражался от блесток на их топах и юбках. Внезапно танцовщицы засунули руки под юбки и вытащили три флажка. Размахивая ими, они продолжили свой сладострастный танец. В зале раздались бурные аплодисменты. Танцовщицы с флагами представляли собой настолько странное зрелище, что трудно было поверить, что это происходит по-настоящему. Груди, бедра, животы, флаги — все трепетало в унисон.
— Что это за танец с флагами? — спросил я блондинку, с которой разговаривал ранее во время перерыва.
— Это священный флаг, — сказал мужчина рядом с ней, с прилизанными длинными седыми волосами.
— Да я не о том, — сказал я, — откуда взялись эти флаги и какое отношение они имеют к танцу?
— Если флаг появился, не спрашивают, откуда он взялся, — сказал мужчина раздражающе высокопарным тоном.
При виде такой реакции меня подмывало брякнуть, что здесь флаги достали из влагалища, но поймал взгляд блондинки. Умоляющий взгляд на бледном, невыразительном лице, предостерегающий меня от лишних слов. Я испугался не мужчины, а того, что страх просочился и в этот зал, на четыре этажа под землю, где пели и танцевали полуобнаженные женщины. Я замолчал. Страх начал окружать меня со всех сторон. В моей прежней жизни я никогда не сталкивался с чем-то, что заставило бы меня испугаться. Я не научился быть ни трусом, ни храбрецом, мне не нужно было ни то ни другое. Но чувство унижения, пришедшее вместе со страхом, больше нервировало меня, чем пугало, я не знал, кого я боюсь и почему, но чувствовал себя раздавленным.
Когда мы вернулись домой в тот вечер, я спросил мадам Хаят:
— Почему танцовщицы достали флаги? Я никогда такого раньше не видел.
— Ходят слухи, что ребята с палками угрожали устроить погром на телестудии. Скорее всего, это сделано для них, — сказала она.
— Они действительно нападают на заведения?
— Не знаю… Хотя это место охраняет Ремзи, но тем парням может быть и наплевать.
Я знал, кто такой Ремзи, но не смог сдержать сердитого любопытства, вызванного простотой, с которой она его упомянула. В то же мгновение мой разум засбоил, позабыв о женщинах и флагах, и провалился в разлом, полный ядовитых подозрений, которые я так долго носил в себе. Когда мой разум скатился в эту пропасть, я почувствовал такую головокружительную боль, что начал бороться с неконтролируемыми схватками, как при эпилепсии. Я перестал контролировать свои слова и действия.
— Кто такой Ремзи? — спросил я.
— Ты встретил его однажды в коридоре.
— Он твой друг?
— Да.
— Он был близким другом?
Я понимал, что пересек границу, мадам Хаят посмотрела на меня, как бы предупреждая.
— Да, — сказала она.
— Не могу представить тебя с ним, — сказал я.
— Полагаю, тебе и не нужно.
Затаившаяся ревность, как бешеная лошадь, вдруг вздыбилась, вышвырнула меня из седла и помчалась, волоча меня по острым камням, как зацепившегося за стремя беспомощного седока. Я осознавал, какое жалкое зрелище собой представляю, но не мог укротить этот животный порыв.
— Но ты не такая женщина, чтобы быть с ним…
— А что я за женщина такая, чтобы быть с кем-то? С кем-то вроде тебя? Поспрашивай людей, считают ли они естественным, что такая женщина, как я, связалась с кем-то вроде тебя. — Она сжала мою руку. — Для этого ведь не существует правил…
Я и
