Он поднял камешек и швырнул его в сторону бултыхающихся уток. Они взволнованно закрякали, захлопали крыльями и снова вернулись к нырянию и плаванию.
— Но это не все, — продолжил он. — Ты хочешь слышать продолжение?
Я на него так посмотрела.
— Несколькими страницами дальше келарь Ральф записывает, что епископа похоронили — это тебя заинтересует: в Лейси.
— Не в Бишоп-Лейси?
— Нет. До его смерти он не носил это название.
Его погребли, по словам Ральфа, который наверняка был на похоронах, «с великой торжественной помпой в митре, мантии и с епископским посохом».
— С посохом, в который было вделано «Сердце Люцифера»?
— Именно, — Адам проговорил это так тихо, как будто нас могли подслушать. — На полях Ральф записал: «oculi mei conspexi» и одно слово — «adamas», что означает: «я видел бриллиант своими собственными глазами». Любопытно, что для своих заметок на полях он выбрал латынь.
— Почему? — поинтересовалась я.
— Потому что каждый человек в аббатстве мог прочитать их с такой же легкостью, как и сам дневник на английском.
— Может, кто-то другой сделал эту заметку.
— Нет, почерк тот же самый. Это значит, что у нас есть свидетельство очевидца — или почти очевидца — того, что святой Танкред был похоронен в митре, мантии и с епископским посохом, «Сердцем Люцифера» и так далее.
— Но почему никто это не обнаружил?
— История — словно кухонная раковина, — ответил Адам. — События идут кругами, до тех пор, пока, рано или поздно, не уходят в трубу. О многом забывают. Многое путают. Многое скрывают. Иногда дело просто в небрежности.
За последние полтора столетия попадались любители, превратившие в хобби поиски обломков нашей островной истории преимущественно ради собственного просвещения и развлечения, но с последними двумя войнами они почти перевелись. В наши дни прошлое — это роскошь, которую никто не может себе позволить. Ни у кого нет на это времени.
— А у вас? — поинтересовалась я.
— Я пытаюсь, — ответил он. — Хотя не всегда преуспеваю.
— Это все? — уточнила я.
— Все?
— Все, что вы хотели мне рассказать? Ради чего я дала клятву молчать?
Его лицо омрачила тень.
— Боюсь, — сказал он, — это только начало.
Он подобрал еще один камешек, как будто собираясь снова бросить его в уток, но потом передумал и уронил его между пальцев.
— Дело в том, — продолжил он, — что примерно в последние десять лет кто-то наткнулся на заметки келаря Ральфа и принял их всерьез настолько, что спрятал их поглубже в куче старого пергамента. И есть у меня такое подозрение, что все дело в бриллианте.
— В посохе святого Танкреда? — Я присвистнула.
— Именно.
— В его гробнице! — сказала я, переступая с ноги на ногу.
— Полагаю, да, — подтвердил Адам. — Ты что-нибудь знаешь о бриллиантах в истории?
— Немного, — ответила я. — Только то, что они когда-то считались одновременно отравой и противоядием.
— Так и есть. Считалось, что бриллианты могут делать невидимым, защищать от дурного глаза и, во всяком случае если верить Плинию Старшему, давать людям силу видеть лики богов: «Anancitide in hyfromantia dicunt evocari imagines deorum». В начале шестнадцатого века благодаря венецианцу по имени Камилл Леонард верили, что они помогают лунатикам и одержимым дьяволом. Он также полагал, что они приручают диких зверей и предотвращают ночные кошмары. Бриллиант на нагрудном знаке иудейского первосвященника, как некогда считалось, в присутствии невиновного человека становится чистым и затуманивается в присутствии виновного. И раввин Иегуда, как сказано в Талмуде, во время своего путешествия возложил бриллиант на просоленных птиц, и они ожили и улетели вместе с камнем!
— Вы в это верите?
— Нет, — ответил Адам. — Но я предпочитаю помнить о том, что если считается, что вещь может оказывать определенное воздействие, то часто так и бывает. Также мудро было бы помнить о том, что бриллианты, согласно поверьям, обладают определенной властью над человеком и могут даже заставить пойти на убийство.
— Вы говорите о мистере Колликуте? — уточнила я.
— Откровенно говоря, да. Вот почему я хочу, чтобы ты держалась от церкви подальше. Позволь мне с этим разобраться. Вот зачем я в Бишоп-Лейси. Это моя работа.
— Правда? — спросила я. — Я думала, это дело инспектора Хьюитта.
— Есть много всего на земле и на небе помимо инспектора Хьюитта, — сказал Адам.
— Могу я задать вам один вопрос? — поинтересовалась я, собираясь с мужеством.
— Попробуй.
— На кого вы работаете?
Воздух между нами внезапно похолодел, как будто подул призрачный ветер из прошлого.
— Боюсь, я не могу тебе ответить, — сказал он.
17
Вернувшись в Букшоу, я засела в лаборатории за свой дневник. Опытным путем я обнаружила, что изложение мыслей на бумаге помогает очистить разум точно так же, как, согласно урокам миссис Мюллет, яичная скорлупа очищает консоме или кофе, но в этом случае, ясное дело, просто действует химия. Альбумин, содержащийся в яичной скорлупе, обладает свойством притягивать и связывать мусор, плавающий в темной жидкости, и потом это все можно извлечь и выбросить единым комком: идеальное описание писательского процесса.
Я взглянула на Эсмеральду, водрузившуюся на чугунный лабораторный стенд и, склонив голову, присматривавшую за двумя яйцами, которые она снесла в моей кровати: двумя яйцами, которые я сейчас варила в закрытой стеклянной мензурке. Если ее и печалило зрелище трагической гибели ее отпрысков в кипятке, Эсмеральда этого не показала.
— Держи верхнюю губу, или клюв, жесткой, — сказала я ей, но ее больше интересовала бурлящая вода, чем мои фальшивые соболезнования. Куры намного менее эмоциональны, чем люди.
«Паровые яйца делюкс де Люс» — так я назвала мое изобретение.
Омерзительные яйца вкрутую с зеленым ободком вокруг желтка, смахивающие на планету Сатурн с ядовитыми кольцами, — их готовила миссис Мюллет, и одна мысль о них вызывала у меня тошноту — вынудили меня найти химическое решение проблемы.
Яичная скорлупа, рассудила я, состоит главным образом из карбоната кальция CaCO3, который хоть и не кипит, пока не достигнет очень высокой температуры, тем не менее при ста градусах Цельсия — в точке кипения воды — начинает разлагаться.
Если его подержать закрытым на пару десять минут, кристаллическая структура карбоната кальция ослабевает. Еще минут десять в холодной воде — и если яйцом легонько постучать по твердой поверхности и покатать его рукой по линии экватора, то скорлупа рассыпается на кристаллы и ее можно снять практически единым куском с такой же легкостью, как очистить мандарин. Белок будет плотным, но не резиновым, и желток приобретет идеальную желтизну нарцисса.
Прощайте, яйца вкрутую! Да здравствуют «Паровые яйца делюкс де Люс»!
Идеальное решение для всех, кто ненавидит возню со скорлупой вареных яиц или грызет ногти. Я напишу поваренную книгу и прославлюсь. «Флавия готовит!» — так я ее назову и стану известна как Яичная леди.
«Лучшая жизнь благодаря химии», как вечно пишут в своих рекламах в «Пикчер Пост» люди из «Дюпона».
Я взяла карандаш.
«Сердце Люцифера» — написала я, потом перечеркнула. Хорошенько подумав, я вырвала эту страницу и поднесла к пламени бунзеновской горелки, а потом смыла пепел в раковину. Хотя мне ужасно хотелось заняться описанием истории этого бесценного камня, я поняла, что не осмеливаюсь. Некоторые вещи небезопасно и неразумно предавать бумаге. Дневники и записные книжки могут быть прочитаны любопытными глазами. Такое случается.
Пока что придется ограничиться людьми.
АДАМ ТРАДЕСКАНТ САУЭРБИ — написала я на новой странице и подчеркнула. Это будет сложно. У меня столь смешанные чувства к этому человеку.
Признает, что он частный детектив, но кто его нанял? И что ему известно?
Странно, не так ли, что он не задал мне ни одного вопроса о моих собственных находках. Такое впечатление, что его ни капли не интересует информация, полученная мной.
Я провела линию, оставляя побольше места для Адама Сауэрби. Вернусь к нему позже.
Мисс Танти воображает себя детективом-любителем. К счастью, она считает, что Адам и я — тоже.
В качестве председательницы алтарной гильдии имеет безусловный доступ в церковь в любое время суток. Призналась, что разозлилась на мистера Колликута за то, что он за ней не заехал, чтобы отвезти ее к врачу, но вряд ли это может быть поводом для убийства. Другие мотивы? Музыкальные, вероятно? Она зарыдала, увидев, что в церкви капает кровь, «Прости меня, Господи», а потом попыталась убедить меня, что это было обыкновенное притворство. За что она просит прощения? (N.B. Вызнать у Фели).
