Читаем без скачивания Поручик Бенц - Димитр Димов

XVIII

Между тем время летело и день отъезда Бенца неумолимо приближался. Из Македонии прибывали последние немецкие батальоны и батареи. Иногда Бенц останавливался на улице и задумчиво следил за проходящими артиллерийскими колоннами. Громадные понурые лошади, тяжелые орудия, солдаты в сером – медлительный поток стали, животных и людей катился среди враждебного молчания болгар, стоявших на тротуарах. С одной из последних артиллерийских частей прибыл и Гиршфогель.

Андерсон и Гиршфогель уезжали в одном эшелоне и вместе пришли попрощаться. Гиршфогель ничуть не изменил своим манерам, но выглядел окрепшим, даже помолодевшим. Сидя за чаем, оп спросил Елену, может ли он быть уверен, что она не осталась в обиде за мелкие шутки, которые он позволял себе за время их двухлетнего знакомства. И, желая выставить свое извинение как последнюю шутку, он насмешливо поглядел на нее своим пронзительным, ехидным взглядом.

– Ничуть, – произнесла она в раздумье, не обращая внимания на его иронию. – В вас я всегда видела свою совесть.

– Другими словами, – не утерпел Гиршфогель, – я не слишком часто мучил вас.

– Нет, вы мучили меня, – сказала она так же тихо и задумчиво, – вы даже были беспощадны. Но поверьте, от этого я становилась лучше.

Гиршфогель поклонился с двусмысленным выражением, но ничего не сказал.

– Я стала лучше, – продолжала она. – Возможно, вы подумаете, что я придаю драматический характер заурядным отношениям. Не знаю! Быть может, только я воспринимала их так. Но это правда – я стала лучше.

Гиршфогель с трудом выдерживал мину польщенной скромности, еле удерживаясь от смеха, но Елена не рассердилась.

– Смейтесь! – тихо сказала она, ни к кому не обращаясь.

Некоторое время все четверо молча пили чай. Елена, отодвинув свою чашку, облокотилась на стол. Грустным, пристальным взглядом она по очереди окинула мужчин. И снова прозвучал ее голос:

– Мне жаль расставаться со всеми вами. В те часы, которые я проводила с вами, мне казалось, что жизнь моя полна. Я отчаивалась, надеялась, защищалась, нападала. Но каждый из вас был убежден, что прежде, чем осудить, меня надо понять. Благодарю вас за это. Теперь ваши приговоры произнесены…

– И обвиняемая отпущена на свободу, – закончил Гиршфогель.

– На свободу? – повторила она дрогнувшим голосом, уставившись на середину стола.

– Думаю, вы ее получите, – сказал Гиршфогель.

– Вы знаете, что я не могу быть свободной, – с улыбкой промолвила она.

– Откуда мне знать? – спросил Гиршфогель, который не любил оставлять ее намеки без ответа.

Елена хотела что-то сказать, но раздумала.

Бенц мысленно одобрил ее молчание.

Гиршфогель усмехнулся с видом человека, который не допускает и мысли, что в такую минуту речь может идти о серьезных вещах. Однако лицо Андерсона застыло в выражении безмерной печали. Еще раз Елена с оскорбительным равнодушием прошла мимо его любви. И все же не был ли он менее несчастлив, чем Бенц?…

Андерсон квартировал неподалеку от военного министерства в старом одноэтажном доме Петрашевых, где до него располагался фон Гарцфельд. Как только Андерсон уехал, Елена предложила Бенцу перебраться из гостиницы в этот дом. Бенц без колебаний согласился. Любовь всегда стремится к спокойствию и уединению.

В доме было несколько комнат по обеим сторонам широкого темного коридора. Одна из комнат была убрана в турецком стиле: с диванами, подушками, кальяном и жаровней. Елена ввела в нее Бенца с некоторой торжественностью. С артистичной изысканностью она собрала здесь все, что располагало бы к восточной неге и сладострастию. На диванах, застланных старинными ковриками тонкой работы, были разбросаны вышитые шелком атласные подушки. Низкий столик черного дерева посреди комнаты был заставлен серебряной посудой. Все вещи отличались изяществом, красотой, достойными музея, и, конечно, стоили немалых денег, но не привели Бенца в восторг. Уже с порога на него повеяло пряным запахом ее духов, пропитавшим все вокруг, и ему стало душно. Он невольно подумал о часах, которые Елена провела здесь с фон Гарцфельдом. Бенц не выразил восхищения, и Елена посмотрела на него разочарованно, однако поняла причину его сдержанности и молча вышла из комнаты.

Эта немая сцена не омрачила последних дней их любви. Незаметно Елена вовлекала Бенца в тягучее восточное безделье, сладостно притупляющее волю. Бенц перенял ее ориентальскую привычку лежать по целым дням, куря сигарету за сигаретой. Почему именно здесь нежная красота этой юной смуглой женщины излучала мягкое, золотистое сияние, волновавшее его душу сильнее, чем бурные вспышки страсти в X.? Осень, ясное, лазурное небо, угасающее солнечное тепло, бесконечные колонны разоруженных болгарских солдат, тянущиеся по улицам с фронта, молчаливое отчаяние побежденного народа, чья участь ждет и Германию, – все это во время ежедневных свиданий с Еленой переполняло Бенца неизбывной печалью.

Иногда наедине с нею его вдруг охватывало подсознательное беспокойство, которое вторгается в душу даже в минуты полного счастья как предчувствие его мимолетности. Сознательно или инстинктивно, любовь Елены в эти последние дни становилась все более нежной. И все же всякий раз, проводив ее и оставшись в опустевшем доме, Бенц тревожился и мучился. Сон бежал от него, ночь превращалась в зияющую, черную пустоту, в которой слышался глухой гул сомнений и ревности.

Что будет с Еленой, когда он уедет?

Он догадывался о скрытых, неведомых страстях, дремавших в ее душе, но у него были и другие, чисто внешние поводы для сомнений. Вслед за покидающей Софию немецкой армией в город вступят войска Антанты. Светская жизнь, без которой Елена не мыслит существования, снова закружит ее в своем водовороте. Бенц представлял себе Елену в кругу французских офицеров, неминуемое сближение с ними, когда в ней заговорит французская кровь… А он в это время будет думать о ней в каком-нибудь полевом госпитале, в тяжелой духоте, пропитанной запахом крови и лекарств, и терзаться каждым ложным слухом о мире.

Так в бессонные ночи Бенц неотвратимо приближался к страшному часу, когда ему суждено было пожертвовать тем, что он даже не помышлял потерять.

Когда именно впервые осенила Бенца роковая мысль остаться в Болгарии? Это не так уж важно. Многие решения медленно и незаметно зреют в глубинах подсознания. Когда же они завладевают нами и мы приступаем к их исполнению, оказывается, что они построены по той же логике, которой мы пользуемся сознательно, возникают доводы, которые удивляют нас своей четкостью. Бенц любил Елену страстной, исступленной любовью; она сама разжигала в нем это чувство, ослепленная иллюзией, будто сможет пойти ради него на жертву. Он любил ее до самозабвения, с тоской надеясь, что, погубив свою душу, спасет любовь. Никакая сила не была в состоянии оторвать его от Елены; никакие колебания не могли заставить его отказаться от борьбы за нее. Оставить Елену одну среди своры вражеских офицеров!.. Оставить ее на брата, который еще легкомысленней, чем она!.. Быть вдалеке и знать, что столько мужчин окружают ее, льстят ей, ухаживают за ней! Ежечасно воображать, как призраки в ненавистных мундирах целуют ей руки, подносят зажигалки, ловят на лету каждое ее слово!.. Нет, это невыносимо! Отдаваясь своим мучительным мыслям, Бенц удивлялся тому, что они возникают у него именно в те дни, когда каждый поступок Елены приносил ему доказательства ее любви. Но ревность, даже когда у нее нет объекта и она не приводит к ожесточению, все же интуитивно открывает опасности, в которых разум убеждается гораздо позже.

Бенц ужасался тупому безразличию, с которым он рассуждал о последствиях своего поступка. Словно чья-то зловещая рука разом порвала все нити, которые связывали его ум и сердце с агонизирующей великой Германией 1918 года, В прошлом Бенца не было ничего, что позволяло бы думать, будто рассудительный и холодный поручик медицинской службы когда-либо станет дезертиром. Строгость отца, воспитание в германской школе и казарме приучили Бенца к суровой, размеренной жизни. Никогда Бенц не был мечтателем, никогда не стремился к исключительным переживаниям. Он был заурядным, добросовестным немецким врачом, довольствовался повседневными радостями жизни, и его карьера катилась бы и дальше по гладким, привычным рельсам, как у тысяч других военных врачей. Да, таким был Бенц!.. Он и сам не допускал, что может быть другим. Как мало знал он о сокровенных глубинах своей души, о скрытом механизме своего внутреннего «я», который управляет всеми нашими поступками под обманчивой видимостью внешнего детерминизма!

Как только Бенц пришел к мысли о том, что, если он хочет сохранить Елену, он должен остаться в Болгарии, эта мысль обрела форму решения. Ничто не могло теперь его разубедить. Последующие бессонные ночи уже были не порой борьбы и колебаний, а порой кошмарных рассуждений, которые лишь укрепляли его решение. Бенц знал, что жертвует честью и карьерой, что его объявят дезертиром, что он никогда не увидит Германии. Знал, что даже мать будет презирать его, эта убитая горем седая женщина с печальным лицом, в неизменном трауре по старшему сыну Венцелю, который погиб в Скагерраке. Если славная смерть Венцеля была для матери горьким утешением, то каким ударом станет для нее несмываемый позор Эйтеля!