На пиру Иродовом едят людей, а пьют кровь их да слезы. Господам и до пресыщения всего много, а крестьянам бедным и укруха хлеба худого не станет. Сии объедаются, а те алчут.
Русские люди в последнюю скудость пришли. И никто не доводит правды до царя. Пропащее наше государство.
* * *
Нам, русским, не надобен хлеб: мы друг друга едим и сыты бываем.
* * *
Бояре – отпадшее зяблое дерево. Боярская толща царю застит народ.
* * *
Куда батюшка – умный человек, а Меншиков его всегда обманывает.
* * *
В правителях все от мала до велика стали быть поползновенны. Древние уставы обветшали, и новые ни во что обращаются. Сколько их издано, а много ль в них действа? И того ради все по-старому. Да и впредь не чаю ж проку быть.
Когда по указу родшего мя в Новгородском уезде леса на скампавеи[23] рубил, говорил с крестьянином села Покровского Ивашкою Посошковым о земском соборе и о народосоветии: подобает-де выбрать всякого звания людей и крестьян, в разуме смысленных, дабы сочинить новую книгу законов, всем народам освидетельствовав самым вольным голосом. Понеже разделил Бог разум в людях на дробинки малые и каждому по силе дал. И маломысленными часто вещает волю и правду свою. Унижать их душевредно есть. Того ради без многосоветия и вольного голоса быть царю невозможно.
* * *
О должности царской.
Не на свое высокоумие полагаться, но о земле и народе, о странах и селах печаловаться; и любовь, и всякое попечение, и рассмотрение, и заступление иметь о меньшей братии Христовой, понеже суд великий бывает на великих и сильных. Меньший прощен будет; крепких же крепкое ждет истязание.
Сие весьма помнить, ежели дает Бог на царстве быть.
* * *
На день великомученика Евстафия праздновали кумпанию и гораздо подпияхом. Лики со тимпанами были. Жибанде глаз подбили да Захлюстке вышибли зуб. А я ничего не помню, едва ушел. Зело был удовольствован Бахусовым даром.
* * *
В Рождествене оставался один дома. Прошли дни, как воды протекли. Ничего, кроме тихости.
* * *
Время проходит, к смерти доводит – ближе конец дней наших.
Тленность века моего ныне познаваю,Не желаю, не боюсь, смерти ожидаю.
Подпияхом отчасти.
* * *
Сопряженная мне (Примечание Арнгейм: так царевич называет свою супругу, кронпринцессу Шарлотту.) имеет во чреве.
Еремка, Еремка, поганый бог! От юности моея мнози борют мя страсти. В окаянстве других обличаю, а сам окаяннее всех.
Афросинья. Беззаконья мои познах и греха моего не покрых. Отяготе на мне рука твоя, Господи! Когда прииду и явлюся лицу Божию? Быша слезы моя хлеб мне день и нощь, желает и скончевается душа моя во дворы Господни.
С Благовещенским протопресвитером, духовным отцом нашим Яковом, куликали до ночи. Пили не по-немецки, а по-русски. Поджарились изрядно.
Афроська! Афроська! (Примечание Арнгейм: следует непристойное ругательство.)
* * *
Из Полтавской службы стих на литии: Враг Креста Господня – пели явно при всех, на подпитках, к лицу Феодосия, архимандрита Невского.
* * *
Дивлюся батюшке: за что любит Федоску? Разве за то, что вносит в народ люторские обычаи и разрешает на вся? Сущий есть афеист, воистину враг Креста Господня!
* * *
Экого плута тонкого мало я видал! Политик, зла явно не сотворит; только надобно с ним обхождение иметь опасное и жить не явно в противность, но лицемерно, когда уже так учинилось, что у него под командою быть.
* * *
Жалость дому твоего снедает мя, Боже! Убоялся и вострепетал, да не погибнет до конца на Руси христианство!
* * *
Федоска-ересиарх и ему подобные начали явно всю Церковь бороть, посты разорять, покаяние и умерщвление плоти в некое баснословие вменять, безженство и самовольное убожество в смех обращать и прочие стропотные и узкие пути жестокого христианского жития в стези гладкие и пространные изменять. Всякое развратное и слабое житие иметь учат смело, ни в чем греха не признают, все у них свято, и сим лаяньем любителей мира сего в таковое бесстрашие и сластолюбие приводят, что многие и в эпикурские мнения впали: ешь, пей, веселись – по смерти же никакого воздаяния нет.
Иконы святые идолами называют, пение церковное – бычачьим рыком. Часовни разоряют, а где стены остались – табаком торговать, бороды брить попустили. Чудотворные иконы на гнойных телегах, под скверными рогожами, нагло во весь народ ругаючись, увозят. На все благочестие и веру православную наступили, но таким образом и претекстом, будто не веру, а непотребное и весьма вредительное христианству суеверие искореняют. О, сколь многое множество под сим притвором людей духовных истреблено, порасстрижено и перемучено! Спроси ж, за что? Больше ответа не услышишь, кроме сего: суевер, ханжа, пустосвят негодный. Кто посты хранит – ханжа, кто молится – пустосвят, кто иконам кланяется – лицемер.
Сие же все делают такою хитростью и умыслом, дабы вовсе истребить в России священство православное и завести свою новомышленную люторскую да кальвинскую беспоповщину.
Ей, нечувствен, кто не обоняет в них духа афейского!
* * *
Когда малый недуг сей люторства расширится и от многих размножится и растлит все тело, тогда что будет, разумевай!
Было бы суслице, доживем и до бражки.
* * *
Звоны церковные переменили. Звонят дрянью, как на пожар гонят или всполох бьют. И во всем прочем пременение. Иконы не на досках, а на холстах с немецких персон пишут неистово. Зри Спасов образ Еммануила – весь, яко немчин, брюхат и толст, учинен по плотскому умыслу. Возлюбили толстоту плотскую, опровергли долу горнее. И церкви не по старому обычаю, но шпицем наподобие кирок строить и во образ люторских органов на колокольнях играть приказали.
Ох, ох, бедная Русь! Что-то тебе захотелось немецких поступков и обычаев!
* * *
Монашество искоренить желают. Готовят указ, дабы отныне впредь никого не постригать, а на убылые места в монастыри определять отставных солдат.
А в Евангелии сказано: Грядущего ко Мне не изжену.
Но им Св. Писание – ничто.
* * *
Вера стала духовным артикулом, как есть Артикул воинский.
Да какова та молитва будет, что по указу, под штрафом молиться?
* * *
«Нищих брать за караул, бить батожьем нещадно и ссылать на каторгу, чтоб хлеб не даром ели».
Таков указ царев, а Христов – на Страшном судилище: Взалкахся бо, и не дасте Ми ясти; возжаждахся, и не напоисте Мене; странен бых, и не введосте Мене; наг, и не одеясте Мене. Аминь, глаголю вам: понеже не сотворите единому сих меньших, ни Мне сотворите.
Так-то, под наилучшим полицейским распорядком, учат ругать самого Христа, Царя Небесного, – в образе нищих бьют батожьем и ссылают на каторгу.
Весь народ российский голодом духовным тает.
Сеятель не сеет, а земля не принимает; иереи не брегут, а люди заблуждаются. Сельские попы ничем от пахотных мужиков неотменны: мужик за соху – и поп за соху. А христиане помирают как скот. Попы пьяные в алтаре сквернословят, бранятся матерно. Риза на плечах златотканая, а на ногах лапти грязные; просфоры пекут ржаные; страшные Тайны Господни хранят в сосудцах зело гнусных, с клопами, сверчками и тараканами.
Чернецы спились и заворовались.
Все монашество и священство великого требует исправления, понеже истинного монашества и священства едва след ныне обретается.
Мы носим на себе зазор, что ни веры своей, какова она есть, ни благочиния духовного не разумеем, но живем чуть не подобны бессловесным. Я мню, что и на Москве разве сотый человек знает, что есть православная христианская вера или кто Бог, и как ему молиться, и как волю его творить.
Не обретается в нас ни знака христианского, кроме того, что только именем слывем христиане.
* * *
Все объюродели. В благочестии, аки лист древесный, колеблемся. В учения странные и различные уклонилися, одни – в римскую, другие – в люторскую веру, на оба колена хромаем, крещеные идолопоклонники. Оставили сосцы матери нашей Церкви, ищем сосцов египетских, иноземческих, еретических. Как слепые щенята поверженные, все розно бредем, а куда, того никто не ведает.
* * *
В Чудове монастыре Фомка – цирюльник, иконоборец – образ чудотворца Алексея Митрополита железным косарем изрубил для того, что святых икон, и Животворящего Креста, и мощей угодников Божиих он, Фомка, не почитает; святые-де иконы и Животворящий Крест – дела рук человеческих, а мощи его, Фомку, не милуют; и догматы, и предания церковные не приемлет; и во евхаристии не верует быть истинное Тело и Кровь Христовы, но просвира и вино церковное просто.
И Стефан, митрополит Рязанский, Фомку анафеме церковной и казни гражданской предал – сжег в срубе на Красной площади.
