бесчувственностью и эффективностью машины. Нас учат вести себя в этом мире как невоспитанных гостей, пожирающих угощения нашего хозяина, не даря ему в ответ ни слова благодарности. Таково наше отношение к природе, к Богу, к самой жизни. Мы обедняем себя, а потом воображаем, что бедна Вселенная. Мы лишаем собственные жизни смысла и потом называем саму жизнь бессмысленной. Ограниченные своим неведением, мы возводим в догму невежество. И тогда в этом «цивилизованном» невежестве мы обращаемся к религии и к Самому Богу, как будто ему следует следить за своими манерами, если он желает быть достойным места на наших алтарях.
Примерно через месяц плавания в водах общественной жизни Чарльстона я наконец решил, что достаточно узнал те слои общества, члены которого казались по крайней мере столь же невежественными, как и я. Ни один из моих новых знакомых не внес позитивного вклада в мой поиск смысла. А что касается «местного колорита», то признаюсь, что мне пришлось видеть слишком много коричневых и серых тонов.
Конечно мой «пуризм» сам по себе содержал определенные элементы самодовольства. Если бы я не был столь критичным в своих отношениях с другими, то мог бы рассчитывать на более возвышенное общение с людьми. Или обнаружил бы в людях, с которыми встречался, более высокие душевные качества, чем ожидал. С другой стороны, я взял за правило встречаться с таким множеством различных типов людей как раз для того, чтобы преодолеть жесткость собственного характера.
К концу лета я покинул свой пансион и поселился в небольшой квартире на Трэд-стрит, 60. Здесь я начал писать одноактную комедию под названием «Религия в парке». Эта грустная и в то же время смешная пьеса о женщине, которая хотела вести религиозный образ жизни и страстно слушала наставления священника, а он, придавая особое значение религиозной пристойности, охладил ее религиозные чувства. Тем временем встретившийся ей бродяга вновь воспламенил ее религиозное рвение рассказами о святом, который, как он утверждал, избавил его от хромоты. Вот, наконец, где было то, что она искала: пережитая и испытанная религия, а не просто следование обычаям общества и теоретическим догмам!
Увы, в конце концов этот бродяга оказался мошенником. Алкоголик просто придумал эту историю в надежде выманить несколько долларов.
Надежда этой женщины и последующее разочарование отражали мои собственные духовные искания и скептицизм, который продолжал препятствовать моему истинному вступлению в сферу религиозной жизни.
Интересно, что в моей одноактной пьесе «святой» (в соответствии с рассказом бродяги) жил в Калифорнии — том самом штате, где я впоследствии встретил своего гуру.
Мог ли я почувствовать на каком-то глубоком уровне сознания, что именно там была моя судьба? Однажды в детстве, когда мы пересекали Атлантику, я встретил мальчика из Калифорнии. Я помню, что, услышав это название, подумал: «Вот куда я должен приехать когда-нибудь». Годы спустя, когда я впервые обдумывал путешествие в Мехико, мне в голову приходила мысль: не поехать ли вместо Мексики в Калифорнию? В то время я отказался от этой идеи, решив, что «время еще не пришло». Я вспомнил слова Эмерсона, но уже больше как вопрос, а не как утверждение: «Мы умеем лучше, чем делаем». Если бы я только знал!
Когда в сентябре вновь открылся «Док-Стрит-Театр», я отправился туда, чтобы попытаться поступить в него, однако мне сказали, что для этого существует только один официальный путь: зачисление студентом в его школу драматического искусства. Решив, что я уже сошел со сцены академических изысканий, я спросил, не могли бы они предоставить мне какой-нибудь иной статус. Наконец директор разрешил мне, приняв в расчет мою новую пьесу, присоединиться к труппе театра в качестве «неофициального» студента. Я получил возможность овладевать по вечерам сценарным мастерством, а в дневное время писать.
В последующие месяцы я играл роли во множестве пьес, свободно общался с преподавателями и официально зачисленными студентами и занимался многими полезными делами, которые трудно описать определенно. Эта деятельность давала мне представление о практике постановки спектаклей, особенно в небольших провинциальных театрах. Однако, как актер, я был в полном замешательстве. «Разве это я?! — размышлял я. — Как мне узнать, кто я на самом деле, если я играю людей, которыми не являюсь?» Что же касалось моей профессии драматурга, то приобретаемый опыт был полезным.
В дневные часы, занимаясь писательством, я все упорнее думал о своих старых проблемах: какова цель жизни? Кто же я? Нежели у человека нет предназначения выше (я в отчаянии бросал взгляд вокруг себя) всего этого? И самое главное, в чем же истинное счастье? Как можно найти его?
Создавая свои литературные опусы, я стремился совершенствовать технику своего мастерства. Может быть, странно для подающего надежды драматурга, но в то время я не писал пьес; я хотел сохранить гибкость ума для отслеживания новых направлений драматического искусства по мере их появления в театре. Вместо пьес я писал стихи и стремился развить в себе чувство поэтической речи в драме. Я также размышлял о возможностях театра вдохновлять всеохватывающее духовное возрождение. С этой целью я начал изучать пьесы испанского драматурга Федерико Гарсия Лорки. Я хотел понять, можно ли его сюрреалистический стиль приспособить для возбуждения в людях сокровенного восприятия окружающего мира.
Однако размышления вели в тупик. Чего, в сущности, может достигнуть театр? Разве даже Шекспир, при всем его величии, смог сколько-нибудь существенно изменить жизнь людей? Конечно нет, во всяком случае, по сравнению с теми переменами, которые вызвала религия. Я содрогнулся при таком сравнении: я любил Шекспира и не находил ничего привлекательного в церкви. Однако вопреки моему желанию или нежеланию, такой вывод был неизбежен: религия, при всей ее светской посредственности, ее неискренности, направленности на мирские дела, продолжает оказывать самое мощное и благотворное воздействие на людей. Не искусство, не литература, не наука, не политика, не завоевания или технология — единственной возвышающей силой в истории всегда была религия.
Как это могло случиться? Озадаченный, я решил заглянуть вглубь этой проблемы, чтобы обнаружить сокровенный, глубинный, насущный смысл религии.
Обходя то, что я считал ловушкой официальной религии, «церковность», я часами прогуливался или сидел на берегу океана, размышляя о его бескрайности. Я наблюдал за струйками воды, бегущими среди скал, голышами и песчинками на берегу. Может быть, так же и Бог, при всем его величии и огромности, находит личное выражение в наших собственных жизнях?
Сопоставление этих мыслей с моими ежедневными контактами в театре и вне его вызывало у меня отвращение. Какими мелочными казались человеческие стремления по сравнению с беспристрастной бесконечностью! Самые высокие стремления большинства окружающих
