в это время роббер доигрывал и начал выражаться. Дык лошадка постояла, постояла, как плюнет! Потом отвязалась и говорит:
— Пойду, говорит, куда глаза глядят. Потому что такого сраму в жизнь свою лошадиную не слыхала.
Ловили ее потом два часа в поле.
— Лошадка-то женского пола была? (Три непечатных слова.)
— Кобылка, понятное дело.
Не те брюки
Поспешность потребна только блох ловить.
Изречение
Председатель тягового месткома объявил заседание открытым в 6 часов и 3 минуты.
После этого он объявил повестку дня, или, вернее, вечера.
Меню оказалось состоящим из одного блюда: «Разбор существующего колдоговора и заключение нового».
— По-американски, товарищи, лишних слов не будем терять, — заявил председатель. — Начало читать не будем, там важного ничего нет. На первой странице все отпадает, стало быть, а прямо приступаем к параграфам. Итак, глава первая, параграф первый, пункт ле, примечание бе: «Необходимо усиленное втягивание отдельных активных работников производства, давая им конкретные поручения…» Вот, стало быть, какой параграф. Кто за втягивание?
— Я за!
— Прошу поднять руки.
— И я за!
— Большинство!
И заседательная машинка закрутилась. За параграфом ле разобрали еще параграф пе. За пе — фе, за фе — хе, и времечко прошло незаметно.
На четвертом часу заседания встал оратор и один час пятнадцать минут говорил о переводе сдельных условий на рублевые расценки до тех пор, пока все единогласно не взвыли и не попросили его перестать!
После этого разобрали еще двести девять параграфов и внесли двести девять поправок.
Шел шестой час заседания. На задней лавке двое расстелили одеяло и приказали разбудить себя в восемь с половиной, прямо к чаю.
Через полчаса один из них проснулся и хрипло рявкнул:
— Аксинья, квасу! Убью на месте!
Ему объяснили, что он на заседании, а не дома, после чего он опять заснул.
На седьмом часу заседания один из ораторов очнулся и сказал, зевая:
— Не пойму я чтой-то. В пункте 1005 написано, что получают до 50 %, но не свыше 40 миллионов. Как это так — миллионов?
— Это опечатка, — сказал американский председатель, синий от усталости, и мутно поглядел в пункт 1005-й. — Читай: рублей.
Наступил рассвет. На рассвете вдруг чей-то бас потребовал у председателя:
— Дай-ка, милый человек, мне на минутку колдоговор, что-то я ничего там не понимаю.
Повертел его в руках, залез на первую страницу и воскликнул:
— Ах ты, черт тебя возьми, — потом добавил, обращаясь к председателю: — ты, голова с ухом!
— Это вы мне? — удивился председатель.
— Тебе, — ответил бас. — Ты что читаешь?
— Колдоговор.
— Какого года?
Председатель побагровел, прочитал первую страницу и сказал:
— Вот так клюква! Простите, православные, это я 1922 года договор вам запузыривал.
Тут все проснулись.
— Ошибся я, дорогие братья, — умильно сказал председатель, — простите, милые товарищи, не бейте меня. В комнате темно. Я, стало быть, не в те брюки руку сунул, у меня 1925 год в полосатых брюках.
Страдалец папаша
I
После того как пошабашили, Василий стоял и говорил со слезами в голосе:
— У меня радостное событие, друзья. Супруга моя разрешилась от бремени младенцем мужского пола, на какового младенца страхкасса выдает мне 18 рублей серебром. На приданое, значит. Мальцу пелешки купить, распашонки, одеяльце, чтобы он ночью не орал от холоду, сукин кот. А что останется, пойдет моей супруге на улучшение приварка. Пусть кушает, страдалица мать. Вы думаете, легко рожать, дорогие друзья?
— Не пробовали, — ответили друзья.
— А вы попробуйте, — ответил Василий и удалился в страхкассу, заливаясь счастливыми слезами.
II
— У меня радостное событие. Разрешилась страдалица мамаша от бремени, — говорил Василий, засунув голову в кассу.
— Распишитесь, — ответил ему кассир Ваня Нелюдим.
Одновременно с Василием получил за инфлуенцу симпатичный парень Аксиньич 7 р. 21 к.
III
— Радостное событие у меня, — говорил Василий, — страдалица моя разрешилась младенцем…
— Идем в кооператив, — ответил Аксиньич, — надо твоего младенца вспрыснуть.
IV
— Две бутылки русской горькой, — говорил Аксиньич в кооперативе, — и что бы еще такое взять, полегче?
— Коньяку возьмите, — посоветовал приказчик.
— Ну давай нам коньяку две бутылочки. Что бы еще это такое, освежающее?..
— Полынная хорошая есть, — посоветовал приказчик.
— Ну дай еще две бутылки полынной.
— Что кроме? — спросил приказчик.
— Ну дай нам, стало быть, колбасы полтора фунта, селедки.
V
Ночью тихо горела лампочка. Страдалица мать лежала в постели и говорила сама себе:
— Желала бы я знать, где этот папаша.
VI
На рассвете появился Василий.
— И за Сеню я, за кирпичики[406] полюбила кирпичный завод… — вел нежным голосом Василий, стоя в комнате. Шапку он держал в руках, и весь пиджак его почему-то был усеян пухом.
Увидав семейную картину, Василий залился слезами.
— Мамаша, жена моя законная, — говорил Василий, плача от умиления, — ведь подумать только, чего ты натерпелась, моя прекрасная половина жизни, ведь легкое ли дело рожать, а? Ведь это ужас, можно сказать! — Василий швырнул шапку на пол.
— Где приданые деньги младенчиковы? — ледяным голосом спросила страдалица супруга.
Вместо ответа Василий горько зарыдал и выложил перед страдалицей кошелек.
В означенном кошельке заключались: 85 копеек серебром и 9 медью.
Страдалица еще что-то сказала, но что — нам неизвестно.
VII
Через некоторое время делегатка женотдела в мастерской приняла заявление, подписанное многими женами, в каковом заявлении писано было следующее:
«…чтобы страхкасса выдавала пособия на роды и на кормление детей наших натурой из кооператива и не мужьям нашим, а нам, ихним женам.
Так спокойнее будет и вернее, об чем и ходатайствуем».
Подпись: «Ихние жены».
К подписям ихних жен свою подпись просит присоединить
Эм.
Мертвые ходят
У котельщика 2 уч. сл. тяги Северных умер младенец. Фельдшер потребовал принести ребенка к себе, чтобы констатировать смерть.
Рабкор № 2121
I
Приемный покой. Клиентов принимает фельдшер.
Входит котельщик 2-го участка службы тяги. Печален.
— Драсьте, Федор Наумыч, — говорит котельщик траурным голосом.
— А. Драссьте. Скидайте тужурку.
— Слушаю, — отвечает котельщик изумленно и начинает расстегивать пуговицы, — у меня, видите ли…
— После поговорите. Рубашку скидайте.
— Брюки снимать, Федор Наумыч?
— Брюки не надо. На что жалуетесь?
— Дочка у меня померла.
— Гм. Надевайте тужурку. Чем же я могу быть полезен? Царство ей небесное. Воскресить я ее не в состоянии. Медицина еще не дошла.
— Удостоверение требуется. Хоронить надо.
— А… констатировать, стало быть. Что ж, давай ее сюда.
— Помилуйте, Федор Наумыч. Мертвенькая. Лежит. А вы живой.
— Я живой, да один. А вас, мертвых, — бугры. Ежели я за каждым буду бегать, сам ноги протяну. А у меня дело
