в 1880-е годы они исчезли как узнаваемый элемент японского общества. Новая высшая аристократия, созданная государством Мэйдзи по образцу британского пэража, напоминает наполеоновский артефакт; ее приняли остатки семей даймё и старой придворной аристократии в Киото, а олигархи - в основном мужчины моложе сорока лет на момент смены режима в 1867-68 годах - присвоили ее себе в качестве награды. В новой политической системе, которая с 1890 г. включала вторую палату по типу Палаты лордов, эта аристократия должна была играть важную роль буфера между почитаемыми и удаленными тэнно и "простым народом".
Китай: Упадок и трансформация мандаринов
Китай приблизился к европейским условиям, более того, во многом опередил их в своем развитии. Уже в XVIII в. в стране существовал практически неограниченный рынок земли, практически исчезли феодальные тяготы и обязательства перед частными сеньорами. Не было возможности юридически закрепить за семьей право собственности на тот или иной участок земли, однако, как и в Европе, получение документов на право собственности в значительной степени защищало его от вмешательства государства. Но можно ли считать китайских ученых-чиновников, которых европейские наблюдатели часто называют "мандаринами" или "литераторами", эквивалентом европейского дворянства? Во многих отношениях, конечно, можно. Они эффективно контролировали основную часть земель, используемых в сельском хозяйстве, и были доминирующей силой в культурном плане, испытывая в этом гораздо меньше проблем, чем европейское дворянство раннего Нового времени. Важнейшим отличием было то, что, хотя право собственности на землю передавалось по наследству, статус не мог быть унаследован; эти два понятия были почти полностью отделены друг от друга. Прослойка, известная в китайском языке как "шэньши" и часто переводимая на английский как "дворянство", составляла примерно 1,5% населения - между долей дворянства в Европе и в Японии. Попасть в него можно было через государственные экзамены, проводившиеся через регулярные промежутки времени. Только те, кто набрал хотя бы самый низкий из девяти проходных баллов, могли пользоваться репутацией и ощутимыми преимуществами шэньши, включая освобождение от налогов и телесных наказаний.
Шэньши мог считать себя и свою семью частью местной верхушки, на которую возлагался целый ряд руководящих функций. Там, где существовали клановые организации , он входил в их внутреннюю элиту. Он входил в культурный и социальный мир конфуцианского "цюньцзы", базовая нормативная структура которого во многом соответствовала английскому джентльмену. Императорские же чиновники назначались только из числа тех, кто получил высший проходной балл, как правило, на экзамене в столице, который проводил сам император. Назначить одного из своих сыновей придворным чиновником или членом провинциальной администрации было высшей целью семьи в иерархически выстроенном обществе императорского Китая.
Историки неоднократно противопоставляли успех Японии и неудачу Китая: первая превратила шок от "открытости" в масштабную программу модернизации и государственного строительства, а второй не понял знамений времени и упустил возможность укрепиться за счет обновления. Неподвижность Китая имела различные причины. Не менее важными, чем "культурно" обусловленное отсутствие интереса к внешнему миру, были отсутствие сильной монархии после 1820 г. и хрупкое равновесие в государственном аппарате между маньчжурскими сановниками и ханьскими чиновниками; любой сильный импульс к реформам ставил под угрозу это неустойчивое равновесие. Это один из вариантов прочтения китайской истории, но можно попробовать поставить ключевой вопрос и по-другому. Почему в Японии гораздо меньший импульс извне - театральное вторжение коммодора Перри ни в коем случае не сравнимо с Опиумной войной 1839-42 годов - вызвал гораздо более жесткую реакцию, чем в Китае?
Возможны два ответа. Первый заключается в том, что китайская официальная элита, ранее занимавшаяся пограничными вопросами, имела бесконечно больший опыт общения с агрессивными иностранцами всех мастей; японские самураи, дезориентированные приходом рыжеволосых варваров из-за океана, не имели схем поведения, на которые можно было бы опереться, и были вынуждены радикально переориентироваться. Пока внешняя угроза не достигала реального центра власти в Пекине (она приблизилась к нему только в 1860 г., когда был разграблен и разрушен Летний дворец), старые методы сдерживания иноземцев еще казались достаточно эффективными и не позволяли потерять ориентиры, которые сделали бы неизбежным совершенно новый подход к решению проблем. Только унижение династии восемью державами, вторгшимися в северные провинции в ходе Боксерской войны (1900 г.), стало точкой невозврата.
Второй возможный ответ заключается в том, что государственный аппарат Китая и класс шэньши, на который он опирался, были менее ослаблены, чем самураи в Японии. Ведь именно в то время, когда в Японии происходили драматические события, китайский господствующий класс сумел физически и политически пережить (хотя и с многочисленными потерями) сокрушительную социальную революцию тайпинов. Примерно в 1860 г. было найдено нечто вроде modus vivendi с агрессивными великими державами (Великобританией, Францией и Россией), что позволило снизить военно-политическое давление на страну более чем на три десятилетия. В тот момент, когда в Японии рухнул старый порядок, в Китае он, похоже, восстановился, не потребовав слишком много дестабилизирующих реформ.
Однако в 1900 г., когда на волоске висела судьба не только династии, но и всей империи, значительные силы во главе китайского государства, как ханьские, так и маньчжурские, были готовы пойти на радикальные реформы. Отмена многовековой практики государственных экзаменов, до сих пор являвшейся единственным механизмом рекрутирования элиты, была достаточно точным аналогом отмены статуса самурая в Японии тремя десятилетиями ранее. В обоих случаях активные элементы элиты подрывали основы собственной социальной формации. Китайская реформа не имела ни системного характера, характерного для политики Мэйдзи, ни внешнеполитической передышки, которая позволила ее осуществить. Когда в 1911 г. династия рухнула, немногочисленная маньчжурская знать с каждым днем теряла свои привилегии. Однако с этого момента сотни тысяч ханьских дворянских семей оказались отрезанными как от старых источников почета и престижа, так и от возможностей трудоустройства на центральной государственной службе.
Образованные, компетентные и (в теории, если не всегда на практике) общественно активные ученые-чиновники императорского периода вскоре превратились в реальности, как и в восприятии общества, в паразитирующее помещичье сословие, а в это же время (точнее, после начала движения "Новая культура" в 1915 г.) зарождающаяся в крупных городах интеллигенция решительно выступила против всего мировоззрения, которое олицетворял и представлял мандариат. Покинутая государством, презираемая политизированной интеллигенцией, находящаяся в структурном конфликте с крестьянством, старая верхушка императорского Китая стала одним из наиболее уязвимых элементов китайского общества. Самурайский путь спасения через самоотречение был для него уже недоступен. У тех, кого китайские марксисты с 1920-х годов называли "классом помещиков", не было ни материальных средств для самозащиты, ни видения национального будущего, для которого можно было бы найти союзников. Еще более ослабленная после 1937 г. Второй китайско-японской войной, старая сельская
