мира старого корова
на песке арены лужу
пролитой горячей крови.
Ф. Г. Лорка ТОРГОВЕЦ ЧУМБА, ХОЗЯИН СЛОВА
…было то вечером. Сидел я при свече и думал. Да не о товаре или там о барыше — о Нем думал. О Том… о ком давеча пришлый охотник рассказывал, а глаза у охотника… давно я таких глаз не видел.
Ночь уже спустилась. Редко где окна светились подслеповато, а фонари — и подавно. Дома мрачные стояли, серые — как надгробия. И тоскливо мне вдруг сделалось.
Вот тут-то я шаги и услышал. Двое шли. Странно как-то шли — по топоту слыхать. Не топочут так ночью. Пригасил я свечку, в окно выглянул — и точно. Идут двое. С топорами на плечах. И вроде как неживые — ноги плохо гнутся, руки на топорищах закаменели, головы не повернут…
Догадался я. Боди это. Саттвы которые. Равнодушные. Меня аж мороз по коже продрал — не за мной ли?
Нет, смотрю, мимо протопали. Пронесла нелегкая!
А Боди прямиком к дому Зольда Рыжеглазого направляются, что напротив моего стоит.
Вот тогда-то у меня поджилки и затряслись.
Ведь это Зольд охотника того нашел, что нам про Него рассказывал!.. Дождались, значит. Отозвался Переплет… Пришли Равнодушные за Зольдом. А там, глядишь, и мой черед настанет…
Дверь у Зольда заперта была — так те двое даже стучать не стали. В три удара топорами дверь разнесли и в дом вошли. Ну, все, думаю, был Зольд Рыжеглазый, старшина купеческий, Господин торговой Фразы — и нет его. Как и не было.
Однако же вскорости — выходят. Втроем. Боди по бокам, Зольд — в середке. Руки у Рыжеглазого вроде как за спиной скручены, хоть в темноте-то не шибко разберешь.
Ясно, куда ведут.
К Ней.
В Ларь увезут. Куда ж еще…
И тут словно сорвалось что-то во мне — от страха, наверное. Не помню даже, как в подвал сбежал, как в углу дальнем, за бочками, землю руками рыл, меч прадедовский доставал — старый, ржавый, но острый еще. Хороший меч. Хоть и не смыслю я в этом ни бельмеса, но душой почувствовал — добрый меч.
В ладонь, как влитой, лег.
Обтер я его кое-как, повертел, — и на улицу вышел. Да дворами, дворами… Сердце о ребра колотится, чуть наружу не выскакивает — страшно. Даже не столько Боди — и они, как-никак, люди, хоть и бывшие — а ведь после такого Поступка Переплет живым не отпустит. Встанет судьба за спиной, ухмыльнется…
Боюсь — а иду. Только и успел сказать вполголоса, к Нему обращаясь, к Тому, Который:
— Если можешь, если есть Ты на свете — возьми на себя, услышь Чумбу-дурака, что в Тебя не вовремя уверовал…
И тут гляжу — еще кто-то вдоль домов крадется. А за ним — новая тень. Пригляделся — одного узнал. Первого. Сосед то мой, тоже у Зольда Рыжеглазого в памятный день охотника слушал. И шкворень в руке у соседа увесистый.
Ну, думаю, вместе и дохнуть веселее. И впрямь мне что-то весело стало, даже насвистывать про себя стал. Со страху, видать…
…Мы встретили их на окраине и встали поперек улицы. Девять нас было…
33
Смотрят дети,
дети смотрят вдаль.
Ф. Г. ЛоркаТАЛЬКА, СЫН
Сперва я все вертелся возле Бакса и ребят с Выселок; даже пива немного отхлебнул — и никто меня не гнал. Только пиво мне не понравилось. Горькое.
А потом у меня то ли от пива, то ли еще от чего-то живот разболелся, и я пошел на сеновал — прилечь.
Прилег. И тут у меня перед глазами все поплыло, туман какой-то нахлынул, голова кружится… после людей вижу.
Толпу. И вкопанный в землю столб, обложенный вязанками хвороста, а у столба…
Я чуть не закричал. Или даже закричал — только меня все равно никто не услышал. Я уже видел это раньше, в своей прошлой жизни, с папой и Баксом — там, у хутора, где все еще было в самом начале, и можно было уехать домой на поезде — но теперь не было опушки леса, а за столбом возвышался массивный куб без окон…
И я догадался, что это — Книжный Ларь.
Нет, не догадался. Я это знал.
И народу вокруг собралось на этот раз очень-очень много. Вплотную к столбу стояли белые балахоны — Страничники.
А у столба…
У столба стояла МАМА!
— Мама!!! — завопил я что было сил, но она меня тоже не слышала.
Никто меня не слышал.
Словно и не было меня вовсе.
Я убеждал себя, что это просто сон, или бред, или глупое видение — но это не был просто сон, и от этого мне стало еще страшнее.
Толпа молчала.
Потом открылась дверь Ларя, и оттуда вышел человек в белом одеянии, прошитом серебряными нитями.
— Глава! — пронеслось по собравшимся.
Один из Страничников услужливо подал Главе незажженный факел; человек в бело-серебряной одежде тронул его, и факел зажегся сам по себе, а Глава медленно двинулся к столбу, у которого застыла мама.
Подойдя, он обернулся, и я сумел разглядеть его лицо.
— Папа? — прошептал я. — Папа, что ты делаешь? Это же мама!
Мой крик заметался между белыми людьми, разрушая видение… нет, не крик — шепот… тишина…
…а потом все исчезло, и я увидел над собой встревоженное лицо Бакса.
— Дядя Бакс… — выговорил я. Слова давались мне с трудом. — Нам в Ларь идти надо. Там…
Кругом стояли люди. Черч, Вила, Пупырь… Свидольф-Страничник…
Я видел, что они не понимают.
— Дядя Бакс, Вила, — дайте мне руки, я вам покажу! Там — мама…
34
Книга — жизнь, по которой
мы проходим с тоскою,
надеясь, что кормчий
без руля проведет наш корабль.
Ф. Г. ЛоркаЗВЕРЬ-КНИГА
Что, финала, небось, ждете? Развязки? Не врите, по глазам видно — ждете… Как удавы — добычу. Вон у вас глаза какие — нетерпеливые. И обманчиво-сонные, словно и не вы это вовсе, и не ждете, и вообще здесь совершенно ни при чем… Это все потому, что вы не звери и тем более не книги; люди вы, и этим все сказано, и хорошее, и разное…
Люди вы. Вот и листаете страницу за страницей, даже не задумываясь о том, что сама книга отнюдь не жаждет завершиться; что для нее иной финал — хуже смерти, потому что за ним — пустота, скука и больше ничего.
Люди вы. Вот и живете завтрашним днем, в отличие от зверя, для которого есть лишь вечное «сейчас», а все это ваше «завтра», или «послезавтра», равно как и ваши книги — штука несъедобная и бесполезная, а то и несуществующая.
Люди вы, а не книги; впрочем, не всегда…
Ведь сказал же кто-то из ваших великих:
— Не верьте словам и знакам…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
