Все это только для князей и годится, для простого человека мало в том учении толку: где уж ему убогим помогать, если он сам убог… Что же касается глубины богословской, то Хотен только улыбнулся, представив себе, как поиздевался бы над столь легким путем в царствие небесное покойный его отец духовный, схимник Феоктист. Да и более осторожный отец митрополит Клим не оставил бы тут камня на камне, пожелай о том заговорить. А вот и о земных делах уже вписано, об имении, ближе к нашему делу: все, что ты, Господь, нам дал, «не наше, но Твое, поручил его Ты нам на мало дней. И в земли не хороните, то для нас великий грех». Что? Как сие разуметь? Старый князь хочет сказать, что сокровища даны ему временно, а принадлежат они Богу, и тут же запрещает прятать их в земле. Понять его можно: зарыть клад в землю, это для язычника отдать его на хранение великой Матери-Сырой-Земле – а уж она в воле и вернуть сокровище тебе в урочное время, и поглотить, приняв его как жертву себе. Поэтому зарывать клад в землю и есть великий грех для христианина.
Однако как этот запрет совместить с тем, что старый князь сам схоронил в земле клад для потомков? Может быть, свой клад он спрятал в озере? Отпадает, потому что внуку Мономах говорил о сидящих у клада мертвых сторожах, да вообще у князя Изяслава не было сомнений в том, что клад именно закопан… А что, если в этом запрете как раз и спрятано указание? Как в языческом пожелании охотнику «Ни пуха ни пера!», когда, наоборот, желают, чтобы добыл птицу… Попробовать, что ли, прочитать сзади наперед? Как оно там точно? Ага, вот: «И в земли не хороните, то ны есть великъ грехъ». Немало потрудился Хотен, пока на воске не вырисовалось: «ХЕРГЪКИЛЕВЬТСЕЫНОТЕТИНОРОХЕНИЛМЕЗВИ». Начало заставило читателя усмехнуться, а во всем остальном Хотен только что и сумел найти, что «лев» да «инорох» (единорог?). Не дай бог, если это и есть указание на место, где зарыт клад! Ведь придется искать церковь или терем, украшенные этими двумя изображениями, а кто разрешит под ними копать?
Попечалился, пожурился Хотен, да и сел читать дальше. Смотрит – стало трудно глазам. В чем дело? А уж за окном темнеет. Снова зажег он свечу и уж больше не отрывался от чтения до глубокой ночи.
Теперь покойный князь, как добрый дедушка, давал полезные советы, да только опять-таки полезные больше для князей: «На войну выйдя, не ленитесь, не надейтесь на воевод». А на кого ж тебе надеяться, как не на себя, если ты сам себе воевода? Правда, дальше уже и всем дружинникам хорошо бы послушать. Ведь осуждает князь тех, кто на войне потакает себе в еде, в питии или в спанье. Сторожей, по его разумению, князь должен сам расставлять, самому расположиться среди воинов, и долго не спать, а встать рано. Да и вообще доспехи с себя снимать можно, только хорошо оглядевшись: ибо внезапно человек погибает. Уж с чем с чем, а с этим последним советом Хотен теперь вполне согласен.
Далее шли советы о том, как получше выглядеть в глазах жителей Русской земли и гостей из других стран. Почудилось в том Хотену нечто лживое: если, к примеру, не любит сын Мономаха угощать путников, а делает это только для того, чтобы о нем добрая слава шла, то неужто путник не заметит, что потчуют его не от всей души, а по обязанности? И можно только себе представить, какую рожу состроит такой князь-притворщик, если, на охоту торопясь, встретит похороны и, вовсе того не желая, а по обязанности, с коня сойдя, пойдет проводить мертвого до могилы… А вот хорошо сказано, со всей мудростью Мономаховой: «Жену свою любите, но не давайте им над собою власти». Вот именно! Уж коли женился, так люби ее, раз Бог велел, «свою жену», а властвовать над собою не позволяй «им» – то есть ей, жене, и всяким-прочим твоим бабам. Правильно.
Задела Хотена за сердце похвальба князя Владимира, что отец его, дома сидя, сумел выучиться пяти иноземным языкам. Так ведь то был великий князь, у него свободного времени немерено, ему же на хлеб зарабатывать не нужно, и научиться князю Всеволоду Ярославовичу было просто: запрет, небось, у себя во дворе прохожего иноземца и не выпустит, пока тот не обучит своему языку. И сие тоже, конечно же, хорошо, красиво и почетно придумано – тащиться каждое утро до света еще в церковь, отстаивать заутреню, а потом встречать восход солнца с молитвой: «Просвети очи мои, Христе Боже, давший мне светом твоим красным полюбоваться!» И еще: «Господи, подари мне еще одно лето, чтобы остаток дней моих, в грехах своих каясь, хвалил я Тебя!» Прекрасно и здорово, кто спорит – да только для того, кто, помолившись, ложится спать опять, как чернец после заутрени или всенощного бдения.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Думал Хотен, что сумеет дочитать книгу до солнечного восхода, чтобы улечься почивать согласно наставлениям князя Владимира, однако заснул еще затемно. Проснулся, когда солнце было уже высоко, и оттого, что в комнате стоял холод. Пока ходил ругаться с истопником, пока слонялся по пустой гриднице, ожидая, чтобы печка разгорелась и дым вытянуло в окно, пока перекусывал, чем придется, на поварне, прошло не менее двух часов. И вдруг почувствовал невольный читатель, что соскучился по оставленной на столе книге.
Теперь князь Владимир рассказывал о своих жизненных трудах, имея в виду походы и «ловы», выезды на охоту. А начал он так трудиться с тринадцати лет. Что ж, походы по русскому бездорожью, с разбойниками в лесах и князьями-грабителями в городах – это дело действительно трудное не только для купца, но и для князя, путешествующего, по завету предков, только верхом, а заболеет или умрет, так тоже ведь не на повозке поедет, а между двумя конями-иноходцами. А вот охота… Смеялся Хотен над любителями соколиной охоты, покамест сам ею не заболел, но и теперь не согласился бы назвать звериные ловы трудом. Уж не отдых, это точно: какой отдых, если полумертвый домой возвращаешься? Так, молодецкая забава, развлеченье…
Однако на самом деле князь рассказывал о походах, иногда о боях и захвате пленных. Иногда воевал против других князей вместе с половцами, а чаще против них. И богатства у него водились большие. Вот он съехался «с Олегом» (наверное, был то знаменитый любимец половцев, Олег Гориславович) и с отцом своим на обеде в Чернигове, на Красном дворе, и подарил отцу триста гривен золота. Вот он вместе с черниговцами и с половцами идет против другой орды половцев, повоевавших Стародуб, и на Десне захватили они в плен князей Асадука и Саука, а дружину их перебили. Часть добычи досталась, понятно, молодому князю Владимиру, а затем и часть выкупа за половецких князей… Тут Хотен потянулся за дощечкой и писалом на «вечной коже» вывел: «АСАДУКЪДАСАУК». Есть. А через год ходил он снова с черниговцами и с половцами, Читеевой ордой, на Всеслава Полоцкого к Минску. И ворвались они в город, и не оставили в нем ни человека, ни скотины. После этого грабежа больше других обогатился, понятно, предводитель, русский князь.
Всеслав, однако же, свой, Рюрикович, и земля та Полоцкая своя, русичи там живут, а старый князь говорил внуку, что богатство схоронил половецкое. Следственно, искать надо записанное про половецких князей да про их добро. И принялся читать Хотен – кусками, прилежно вникая в смысл произнесенного и глазами подтверждая в книге услышанное. Вот оно! Вдумался в прочитанное и вернулся к началу повествования. Оказывается, отец посадил молодого Владимира в Переяславле, обойдя его старших братьев… Что ж, это понятно, и до сих пор считается, что с переяславльского стола лежит самый верный и законный путь на великое киевское княжение. Так… И ходил князь Владимир с дружиною к Прилукам, и внезапно встретил половецких князей, и возжелал биться с ними, хотя половецкого войска оказалось восемь тысяч. А у русичей доспехи были отправлены в город на повозках, пришлось отбиваться налегке. Дружина вошла в город с небольшими потерями, а поутру, на день Успенья, Владимир вывел ее преследовать убежавших половцев до Белой Вежи, где и попали в плен два половецких князя, Багубарсовы братья, Асень и Сакай. Выписал Хотен и эти имена. Потом вместе с Ростиславом взял князь Владимир вежи у Варина. Прибавилось казны… А сие что? «И сидел я в Переяславле три лета и три зимы, и с дружиной своею, и многие беды претерпели от рати и от голода». От голода? Допустим, в одно лето случился неурожай, и негде было купить покорму, а в иные разве пожалел бы князь собранных сокровищ на хлеб для себя и дружины? Выходит, тогда и были потрачены Владимировы богатства… Вздохнул Хотен и перечеркнул уже выписанные имена половецкий князей – вот только тоненько перечеркнул, чтобы после можно было и прочитать.
