Читаем без скачивания ЗЕМЛЯ ЗА ОКЕАНОМ - Борис Гринштейн

Во время пребывания в должности все служащие по выборам должны были считаться состоящими в чинах: от 7-го класса (предводитель дворянства и дворянский заседатель совестного суда) до 14-го (городские ратманы и старосты в посадах).

В городах насчитывалось шесть избирательных разрядов: настоящие городовые обыватели, гильдии купеческие, иностранные и иногородние купцы, именитые граждане и посадские. Выборы должны были проводиться раз в три гида по каждому разряду отдельно. Вначале гласные общей городской думы (распорядительный орган), которые уже из своей среды должны были выбирать по одному человеку от каждого разряда в шестигласную думу (исполнительный орган).

Закон создавал еще одно выборное учреждение - собрание городского общества, в котором могли участвовать только люди состоятельные, не ниже купцов 2-й гильдии. Это собрание должно было избирать всех должностных лиц города: голову, бурмистров и ратманов магистрата, судей совестного и торгового суда и пр.*(7)

Таким образом "Жалованная грамота" создавала все условия для превращения городов в самоуправляющиеся общины, но русское общество настолько не было готово принять эти идеи, что когда в 1840-е годы вновь встал вопрос об участии дворян в городском управлении, законодателям пришлось доказывать, что такое право они получили еще в 1785 году.

Некоторую роль в этом сыграла законодательная неопределенность сферы деятельности городских дум. Функции городского самоуправления уже были распределены между городовым магистратом (сбор налогов), приказом общественного призрения и управами благочиния (городское благоустройство). Но главной причиной провала этих законов стала неспособность общества к совместной деятельности и вековой страх перед каждым чиновным лицом и казенным учреждением. Понятие "градское общество", включавшее все городское население, исчезло не только из русской городской практики, но и из законодательства, причислявшего к нему только купцов, мещан и ремесленников…

Здесь же, эти новые американцы действительно отличались большою самобытностью и большою независимостью. Но также и отсутствием разделения на вожаков и рядовых объяснялось то, что каждый из членов федерации стремился к тому, чтобы самому выработать собственный взгляд на всякий вопрос. Здесь люди не представляли стада, которым вожаки пользовались бы для своих политических целей. Вожаки здесь просто были более деятельные люди, скорее люди почина, чем руководители. Способность их, в особенности средних лет, схватить самую суть идеи и их уменье разбираться в самых сложных общественных вопросах произвели на меня глубокое впечатление. "Положение" было большой и тяжело написанной книгой. Я затратил немало времени, покуда понял ее. Но когда раз новоархангельский мемунним Перчик пришел ко мне с просьбой объяснить ему одно темное место в "Положении", я убедился, что он отлично разобрался в запутанных главах и параграфах, хотя и читал-то далеко не бойко.

Не было у них и страха перед чиновниками, клеймо рабства исчезло. Колониальные граждане были истинными гражданами и говорили со своими начальниками как равные с равными, как будто бы никогда и не существовало иных отношении между ними.

Следующий пример покажет, каковы были результаты. В Забайкальской области в одной из волостей служил заседатель М., творивший невероятные вещи. Он грабил крестьян, сек немилосердно - даже женщин, что было уже против закона. Если ему в руки попадало уголовное дело, он гноил в остроге тех, которые не могли дать ему взятку. Корсаков давно бы прогнал заседателя, но М. имел сильных покровителей в Петербурге. После долгих колебаний против заседателя были собраны подавляющие факты и заседателю велели подать в отставку. Каково же было наше удивление, когда через несколько месяцев мы узнали, что тот же М. переведен в Американское генерал-губернаторство и направлен исправником в Камчатку! Там он мог бы беспрепятственно грабить инородцев, и Воеводин, своею властью, назначил его исправником в Штетл, где жителями были одни, почти, евреи. Тут его карьера и пресеклась.

Рассчитывая беспрепятственно грабить инородцев и евреев М. принялся за старое. На него посыпались жалобы, но принять меры Воеводин не успел. Прошло всего три месяца с "воцарения" М. в Штетле, как однажды вечером кто-то, метким выстрелом из ружья, поразил его прямо через окно. В рапорте написано было о дикарях, проникших в город, но наверняка это был какой-то из обиженных М. индейцев или евреев.*(8)

Другим преимуществом американского общества стало отсутствие помещиков. Кроме индейцев большими земельными наделами владели евреи, бывшие арендаторы РАК и отставные офицеры 1-го драгунского полка. Они подобно многим другим наживали состояние, урезывая солдатские пайки и продавая сукно, выдававшееся на солдатские шинели, а выйдя в отставку и прикупив у индейцев земли устраивали себе обширные имения где и жили постоянно, изредка наезжая в ближайший город. Но и построив роскошный дом окруженный великолепным садом хозяйство они вели не как русские баре, а совершенно по европейски, получая самые свежие сведения о состоянии рынка в Сан-Франциско, Нью-Йорке и Гонконге.

В связи с этим не могу не вспомнить, как один наш сосед по Никольскому (имение Кропоткиных в Калужской губ. - А.Б.), получивший высшее образование в Петербурге, поселившись в имении, решил вести хозяйство на новых началах.

Прежде всего он выписал английские машины и пригласил немца в управляющие. Но машины оказались не под силу для изнуренных крестьянских лошадей, и в случае поломки машины приходилось посылать для ремонта чуть ли не в Москву. Немец-управляющий так восстановил крестьян против себя своим презрительным отношением, что помещик вынужден был ему отказать от места. После неудачных попыток вести хозяйство на новых началах молодой помещик снова взял бывшего управляющего своего отца, ловкого и хитрого мужика, который своей жестокостью нагонял страх на крепостных. И так кончались почти все опыты во многих имениях в России…

Когда до Америки дошла наконец принятая в Петербурге земская реформа, оказалось, что земского исправника (главу полиции - А.Б.), уездного судью (главу сословного суда - А.Б.) и судебных заседателей, что составляло, в общей сложности, более половины всех выборных должностей уезда, должны были избирать Дворянские собрания. Но в американских землях дворянами числились только офицеры двух драгунских полков и некоторые чиновники, поэтому исправников, судей и заседателей там пришлось избирать на общих основаниях…

Волна реакции скоро добралась до нашей далекой окраины. Раз, в июле или августе 1863 года, в Ново-Архангельск приплыл на шхуне нарочный из Новороссийска и привез бумагу. В ней предписывалось генералу Кукелю немедленно оставить пост губернатора Орегонской области, вернуться в Новороссийск и там дожидаться дальнейших распоряжений, "не принимая должности начальника штаба".

Почему так? Что все это означает? Про это в бумаге не было ни слова. Даже генерал-губернатор, личный друг Кукеля, не решился прибавить ни одного пояснительного слова к таинственной бумаге. Значила ли она, что Кукеля повезут с двумя жандармами в Петербург и там замуруют в каменный гроб, в Петропавловскую крепость? Все было возможно. Позднее мы узнали, что так именно и предполагалось. Так бы и сделали, если бы не энергичное заступничество графа Николая Муравьева-Амурского, который лично умолял царя пощадить Кукеля.

Наше прощание с Б. К. Кукелем и его прелестной семьей было похоже на похороны. Сердце мое надрывалось. В Кукеле я не только терял дорогого, близкого друга, но я сознавал также, что его отъезд означает похороны целой эпохи, богатой "иллюзиями", как стали говорить впоследствии - эпохи, на которую возлагалось столько надежд.*(9)

Так оно и вышло. Прибыл новый губернатор, добродушный, беззаботный человек. Видя, что терять время нельзя, я с удвоенной энергией принялся за работу и закончил проект реформ городского самоуправления. Губернатор оспаривал мои доклады, делал возражения, а впрочем, подписал проекты, и они были отправлены в Петербург. Но там больше уже не желали реформ. Там наши проекты и покоятся по сию пору с сотнями других подобных записок, поданных со всех концов России.

Но эти же проекты нашли благодатную почву на американской земле. Из Петербурга отдали молчаливый приказ - не предлагать никаких перемен, а предоставить делам идти по заведенному порядку, а тем временем в американских округах вовсю избирали исправников и судей. И делалось это самими гражданами, без особого одобрения, а часто и при сопротивлении властей.

Высшая американская администрация имела самые лучшие намерения; опять повторяю, состояла она во всяком случае из людей гораздо лучших, гораздо более развитых и более заботившихся о благе края, чем остальные власти в России. Но все же то была администрация - ветвь дерева, державшегося своими корнями в Петербурге. И этого вполне было достаточно, чтобы пытаться парализовать все благие намерения и мешать местным самородным проявлениям общественной жизни и прогресса. Если местные жители задумывали что-нибудь для блага края, на это смотрели подозрительно, с недоверием. Немедленно пытались парализовать не столько вследствие дурных намерений (вообще я заметил, что люди лучше, чем учреждения), но просто потому, что американские власти принадлежали к пирамидальной, централизованной администрации. Уже один тот факт, что они были ветвью правительственного дерева, коренившегося в далекой столице, заставлял их смотреть на все прежде всего с чиновничьей точки зрения. Раньше всего возникал у них вопрос не о том, насколько то или другое полезно для края, а о том, что скажет начальство там, как взглянут на это начинание заправляющие правительственной машиной…