— Боюсь, что в противном случае вам придется поменять этот комфортабельный номер на другой: с клопами и жуткими идиотами-насильниками, у которых текут слюни, когда к ним попадает молодой розовощекий сиделец, такой, как вы, — с нотками раздражения выговорил «король аферистов».
— Я согласен, — выдохнул горный инженер.
— Это очень разумно, знаете ли, с вашей стороны, — согласился Слонимский и, обернувшись, поманил рукой репортера.
И в этот момент Белоглазкина осенило. Ему стало совершенно ясно, кто сделал тот самый анонимный телефонный звонок, назвавшись доверенным лицом Тер-Погосяна. А значит, теперь он знает имя настоящего убийцы. Но как сообщить об этом Ардашеву? Как предупредить его?
От осознания собственной беспомощности он закрыл лицо руками. Все остальное проплывало перед глазами точно туманные картинки в вагонном окне скорого поезда. Ему подсунули бумагу и показали, где поставить подпись. Он не посмел ослушаться.
17
Журавли
Все остальные дни Белоглазкин ходил, точно придавленный жерновом. Мысль о том, что он должен во что бы то ни стало рассказать о своей догадке Ардашеву, неотступно преследовала его.
— Побег — единственный способ оказаться на воле. Клим Пантелеевич придумает, как тебя спасти. Главное — перемахнуть через эти стены, — навязчиво бормотал кто-то другой, сидящий внутри него. Этот «второй» часто вмешивался в его жизнь и пытался устроить ее по-своему, на иной, не привычный для Белоглазкина лад. Чаще всего Илья ему не поддавался и делал все наоборот. Случалось, жалел потом, а бывало, и нет. Вот и сейчас он все раздумывал и никак не мог принять решение. Ведь, с другой стороны, присяжный поверенный сказал, что он все равно выпустит его из острога.
— Ну, посижу немного. Ничего, и здесь жить можно. Пройдет месяц-другой. Клим Пантелеевич отыщет убийцу и вызволит меня отсюда, — рассуждал он. Но тут же вмешивался «второй», и все снова становилось с ног на голову: — Да-да, вызволит. Жди. Век будешь ждать и не дождешься. А хочешь узнать почему? Да потому что лиходей прикончит твоего чванливого адвокатишку и сбежит. А ты до конца дней своих будешь гнить на каторге. Хотя нет, ты там долго не протянешь. Такие хлюпики даже первый год не выдерживают. А разве ты не хлюпик и не простофиля? Смотри, как облапошили тебя эти скользкие тюремные змеи! Пять тысяч взял и подарил. Просто так. А что дальше? Они снова скажут, что нужны деньги, — и что? Опять будешь раздавать векселя? Ну, скопил ты на черный день не бог весть сколько. Думаешь, надолго хватит? Недели не пройдет, как начнешь нового «голубя» на волю слать. Так что беги и не раздумывай. Только все надо сделать по-умному. Допустим, притворись больным. Мол, так и так, плохо мне, колики желудочные замучили, а сам показывай на аппендицит. Кричи, что умираешь! Рисковать никто не захочет, и придет доктор, который и должен направить тебя в больницу. А по словам твоего «благодетеля» Ардашева, в остроге ее нет. Значит, тебя повезут в город. Скорее всего, как дворянина, на обычной пролетке. Вот тут не мешкай — срывайся и лети ястребом куда глаза глядят. А струсишь — конченый ты человек!
— А если опять на Черной Марии повезут? — засомневался Белоглазкин.
— Ничего страшного! — ответил «второй». — Из больницы смыться даже калека сможет. А ты вон какой здоровый! Так что не дрейфь, Илюша, не дрейфь! Ты же сам говорил, что с серебряной ложкой во рту родился! Вперед!
— Ладно, убедил. Попробую, — согласился горный инженер и закончил внутренний диалог.
На следующее утро с воли пришла весть, что деньги человек Слонимского получил. После этого сокамерники заметно оживились и всячески стремились показать свое доброе отношение к новому сидельцу: то предлагали чаю, то книгу, а то просто приглашали прогуляться. И Белоглазкин согласился — отправился поглазеть на тюремный «сквер».
Отшагав несколько десятков саженей по железным лестницам и зарешеченным переходам, он попал во двор, в котором росли две чахлые березки, покрасневшая калина, молодая рябина и уже собиравшийся сбросить хвою тамариск. На аллее стояли три скамейки. У западной стены красовались две клумбы с красными и белыми розами, а с восточной стороны виднелась третья, с синими, бордовыми и желтыми дубками. Край дорожки, выложенной кирпичами, был отсыпан речным, изузоренным граблями песком. Пахло осенью.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
От искусственной, неестественной красоты на душе стало еще тоскливее, и горный инженер воротился в камеру. Он улегся на топчан, подтянул колени к животу и принялся громко стонать. Вскоре его окружили вернувшиеся с прогулки заключенные. Слонимский велел Мурашкину кликнуть коридорного надзирателя и вызвать врача. Как позже выяснилось, «тюремный Гиппократ» — доктор Крист — уже собирался домой. Это был довольно полный человек с маленькими, будто фарфоровыми ножками, с плешивой головой, носом картошкой и в круглых очках-консервах. Он присел на топчан, понажимал рукой на живот арестанта, справился, где болит, и заключил:
— Вероятно, аппендицит, возможно гнойный. Вам, милостивый государь, в госпиталь надобно. Срочно.
Белоглазкин поднял умоляющие глаза:
— Меня будут оперировать?
— Скорее всего. Собирайтесь. Я распоряжусь, чтобы вас доставили незамедлительно. Отдам свою пролетку.
Согнувшись, точно старик, и едва передвигая ноги, Илья поплелся на выход. Сердобольный Акакий Мстиславович осенил его спину крестным знамением и что-то тихо запричитал вслед.
Доктор действительно постарался, и задержки не случилось. Белоглазкин с непокрытой головой и в изрядно помятом костюме вышел за ворота губернской тюрьмы. Его сопровождал уже немолодой солдат из военного госпиталя. Он был вооружен винтовкой с примкнутым штыком. Своими седыми обвислыми усами служивый напоминал одного из персонажей известной картины «Казаки пишут письмо турецкому султану». По всему было видно, что он еще не свыкся с ролью конвоира, и оттого, вероятно, обращался к степенному арестанту уважительно, то и дело добавляя «вашество».
Впереди раскинулась шумная Петропавловская площадь. Был ясный и по-осеннему теплый день. В город опять ненадолго заглянуло бабье лето. Где-то неподалеку снова жгли листья, и едкий молочный дым постепенно завоевывал улицу. Белоглазкину вдруг стало грустно оттого, что все вокруг теперь казалось чужим, будто расположенным по другую сторону жизни. А ведь в неволе он прожил всего несколько дней.
По тротуарам сновали прохожие. У лавок торговцы нахваливали свой товар. И никому не было дела до его беды.
Откуда-то сверху раздался надрывный птичий крик. Подняв голову, арестант увидел синее небо, и тучки, выстроившиеся в ряд, точно девицы на выданье. Мимо них летела стая журавлей. Вожак уверено держал курс на юг. Неожиданно сорвалось несколько капель дождя. Птицы возмущенно заклекотали и начали снижаться, опускаясь где-то там, за Павловой дачей. Кучер поднял полог пролетки. На стекле правого керосинового фонаря экипажа еще виднелась полустертая, проведенная нетвердой рукой надпись: «13». «Надо же! — усмехнулся коммерсант. — Снова 13. Будем надеяться, что это простое совпадение». — И тут же он мысленно осведомился у своего второго «я»:
— Совпадение или нет? — Ответа не последовало. — Что молчишь, искуситель? Говори! — Но «второй» молчал, будто и не было его никогда.
— Сидайте, вашество. Ехать пора! — устало вымолвил конвоир. Дождавшись, пока Белоглазкин займет место, он тяжело плюхнулся рядом.
Коляска с каучуковыми шинами, лакированными крыльями и бархатным сиденьем покатила по мостовой. Извозчик лихо управлял умной лошадкой. Улица сменялась улицей. До Военного госпиталя оставалось каких-нибудь два квартала, а горный инженер все никак не мог решиться на побег. От напряжения сводило скулы и тряслись руки. Дальше медлить было нельзя. И неожиданно для самого себя он вдруг выпрыгнул из пролетки и побежал, прямо по улице, по дороге. И казалось ему, что и у него, как у тех журавлей, на свободе выросли крылья.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
