class="p1">«Да нет же, нет! — старалась я объяснить. — Клаус был набожен, это все отмечали! Он не менял женщин, как перчатки, не увлекался охотой и верховой ездой, не слишком любил балы, он предпочитал им прогулки на лодке по реке или вдоль побережья!»
Эрвин внимательно смотрел за тем, как я быстро рисую и тут же перечеркиваю изображения: Клаус с дамами, Клаус на охоте, Клаус верхом, на балу…
— А вот в это я не верю, — произнес он очень серьезно. — Не верю. Я слышал от его челяди, что Клаус вдруг сделался религиозен и это удивило меня донельзя! Если бы ты слышала, как он поносил Создателя, когда нам пришлось коротать ночь на той скале в страшную бурю… Чудо, что гром не разразил всех нас разом!
Я посмотрела вверх, на принца. Странным было выражение его лица: Эрвин будто бы старался не показать истинных своих чувств, но черты его все равно искажала горькая гримаса.
— Клаус, мне кажется, вовсе не верил в Создателя… — негромко произнес он.
«Верил, верил! — Я невольно схватила принца за руку. — Он часто проводил ночи в молельне, а я ждала у порога. Клаус возвращался совершенно измученным, и при дворе шептались, будто он умерщвляет плоть, пытаясь искупить какой-то грех…»
Но как объяснить это? Рисунками? Не выйдет… Пришлось снова устроить спектакль одной актрисы: я развязала пояс — все равно он нужен был только для красоты — и скрутила атласную ленту в жгут. Потом, опустившись на колени, я сложила руки, будто взывала к Создателю (самой мне никогда не приходилось этого делать, но я видела, как молятся люди), а потом ударила себя по плечам атласным жгутом — раз, другой… Ну а затем поднялась, отстранив протянутую руку Эрвина, вернулась на свое место и всем своим видом постаралась выразить, как мне больно сидеть, прислоняться к спинке дивана, и уж тем более лежать!
— Ты что, хочешь сказать, будто Клаус занимался самобичеванием? — неверяще выговорил Эрвин и присел рядом со мной. Я кивнула несколько раз. — Ты видела это сама? Нет? Значит, были только слухи? Ничего не понимаю… И что мне стоило выехать парой суток раньше? Так нет же, рассчитал все в точности!
Я снова тронула его за рукав и, когда он перевел взгляд на грифельную доску, где я нарисовала Клауса по пояс и попыталась показать власяницу под его камзолом, подсмотрела как-то раз, как Клаус переодевается к ужину, и была уверена, что он вовсе не снимал этот грубый балахон, жесткий и колючий даже на вид…
Я надеялась, Эрвин поймет, что я пыталась изобразить частой штриховкой.
И он понял… Лицо его закаменело, и он сказал непонятно:
— Значит, он тоже? И остальные… И никогда ни словом, ни звуком…
«О чем ты?!» — спросила я взглядом, сама не замечая, что все сильнее сжимаю его руку. Эрвин вздрогнул и очнулся, а потом высвободил свою ладонь. На коже у него остались красные пятна: я намного сильнее, чем кажусь. Увы, это не море, не моя стихия, где я хозяйка… Тут я не смогу ужом выскользнуть из чужих рук, не сумею ответить на удар таким же ударом, которым могла когда-то оглушить свирепую акулу, да и спастись бегством не выйдет — не настолько я быстра на суше, как была когда-то в море! Однако я могу сломать кости взрослому мужчине, если он окажется достаточно неосторожен, чтобы угодить мне в руки… Жаль, против толпы я долго не выстою!
— Смотри, — негромко произнес Эрвин. Все это время он пытался распустить шнуровку на вороте рубашки, и вот, наконец, узелок поддался, и принц оттянул тонкую ткань.
Я невольно прижала пальцы к губам, хотя вскрикнуть все равно не могла, а потом потянулась, чтобы…
— Не трогай. — Он отвел мою руку в сторону. — Будет больно.
Я и так видела воспаленную кожу там, где ворот этой странной рубахи впивался в шею принца, но все-таки коснулась кончиками пальцев грубого плетения, чтобы тут же отдернуть их — я будто в огонь их сунула!
— Я ведь предупреждал, — негромко произнес Эрвин.
«Но что это? Зачем? Для чего?» — Вопросов у меня было столько, что если бы я могла говорить, то засыпала бы ими принца. Увы, я могла только смотреть на него.
— Я думал, только мне выпала такая судьба, — проговорил он, поймав мой взгляд. — Самый младший, самый слабый, неудачник… А похоже, Клаус тоже страдал от этого. И не выдержал…
«Да от чего же?!» — подалась я вперед и снова протянула руку, мол, что это, зачем ты носишь вещь, которая мучит тебя денно и нощно? Почему ее носил Клаус? Создатель и причуды его последователей тут ни при чем, это ясно!
Эрвин коснулся ворота — казалось, будто он хочет оттянуть его, но тот не поддался, он будто сросся с телом, пустив корни в живую плоть…
«Что это?» — одними губами спросила я.
— Колдовство, — эхом откликнулся Эрвин. — Я не могу снять эту рубашку, хотя и мечтаю об этом. Только вот снимать ее придется с кожей вместе… Но я полагал, это случилось только со мной, потому что мне опять не повезло, Элиза не успела закончить работу, и я хоть и стал человеком… но не вполне. Оно не сработало, как должно, понимаешь?
«Какое колдовство, о чем ты?» — Я не выдержала и обеими руками схватилась за его руку, но Эрвин снова высвободился.
— Только не пугайся, — попросил он, встав во весь свой немалый рост. — И помоги, мне самому не с руки.
Дрожащими пальцами я расстегнула пряжки на ремнях, удерживавших его плащ, и тот соскользнул на пол…
Я смотрела, не дыша, как с шелестом разворачивается белоснежное крыло, огромное, словно у посланников Создателя на старинных гравюрах, как Эрвин с наслаждением потягивается, расправляя его…
— Немеет, — виновато сказал он. — Все время держать сложенным тяжело, а показывать не хочется даже тем, кто знает, что со мной не так. Чужим так и тем более. Вот и живу затворником, носа не кажу из своих владений… Лучше прослыть домоседом, чем чудовищем.
Я несмело протянула руку и коснулась теплых перьев, провела по ним пальцами — он, выходит, запомнил прикосновение, но… как такое может быть?
— Я терпеть не могу морских червей, — совершенно серьезно произнес Эрвин. — Но тебе неоткуда было об этом знать, а я не мог говорить. Как причудливо меняются роли, не находишь?
Мне нечего было ответить, я лишь еще раз провела ладонью по белым перьям. Неужели это он? Тот самый, что доверчиво опускал голову
