– Вечно тебя буду благодарить, мудрейший из мудрейших! – вскочив на ноги, поклонился Хотен и продолжил уже не столь резво: – А какую плату положишь ты за свои бесценные советы?
– А я уже придумал, – рассмеялся Творила. – Пусть князь заплатит мне после, как найдете вы клад – щедрее тогда будет.
– По рукам, отче!
И когда ударили они по рукам, Хотен спросил озабоченно:
– А почему не принес нам твой Говорун пива? Уж не потому ли, что не хотел отвлекаться, под дверью усердно подслушивая?
– Говорун? Вот спасибо тебе, Хотенушка, повеселил ты сегодня меня, старика. Он, Говорун, знает, что если выпью я пива, то больше не стану ворожить, а от того не будет нам с ним сегодня прибытку. До того про промысел мой болеет, что и посохом по спине за непослушание не боится, плут, получить!
Однако Хотен облегченно перевел дух, только обнаружив Говоруна за воротами на скамеечке. Бабы и девки столпились вокруг, а одна так даже сидела перед ним на корточках. Рты разинув, внимали они, как служебник, завывая немилосердно, вещал о свойствах приворотного зелья.
Глава 9
Как совершают смертный грех
Все давно уже было готово. Печка протоплена, дым выпущен, углы бедной клети отчищены от паутины, пол выметен, только дух плесени остался, после того как дурак Хмырь попытался высушить перину на горящей печке. Увидев остатки перины, Хотен схватился за голову, приказал выбросить всю постель и, не тратя времени на ругань, вскочил на не расседланного еще коня и помчался на Торговище. Когда возвращался с Рыжком в поводу, навьюченным купленными, не торгуясь, подушками, новой периной и дорогущим соболиным одеялом (другого не нашлось), народ уже выходил из Пирогощи и негусто растекался по улочкам и торговой площади. До встречи, о которой тайком мечтал он три месяца, оставалось всего ничего!
Ухмыляющийся Хмырь получил на пиво и был отправлен куда глаза глядят с условием вернуться после вечерни. Час уже, не меньше, как исчез со двора холоп, а Несмеяны все не было.
Вдруг ахнул Хотен: а что, если Несмеяна забыла, о чем условились они? Что назначена будет встреча в церкви, а понять надобно, что в этом его дворе? Догадка сия осенила молодца в переулке: торчал там, чтобы перехватить Несмеяну, если вдруг забудет, где его клеть. Стремглав влетел он во двор и воткнулся взглядом в недоумевающий взгляд Рыжка, расседланного, мирно себе жующего у коновязи над кожаной торбой с овсом.
Быстрым шагом, то и дело на неприличный бег срываясь, пустился молодец к Пирогоще, однако пуста она оказалась, церковь, только горбатый дьячок там возился, гася и убирая в мешок свечи, затепленные прихожанами в обедню. Выскочил из церкви, огляделся – нет и на подходах Несмеяны! – и вдруг почувствовал, что продрог, шубу второпях не накинув, а оттого несколько отрезвел. И даже готов был уже посмеяться над собой, когда, снова выбегая к своему переулку, увидел, глазам не сразу поверив, тоненькую черную тень, мелькнувшую перед его калиткой.
Несмеяна стояла на крылечке и выглядела совсем не такой, как мерещилась ему все эти месяцы. Они заговорили разом:
– Некоторые черниц приглашают вместе помолиться, а самих дома нету!
– Я мнил, ты не поняла и ждешь в Пирогоще!
И разом замолчали. Хотен взлетел на крылечко и буквально пронес Несмеяну через сени в горницу. Руки его сразу же всю ее вспомнили, и сердце сладко замерло. Притащил добычу к окну и принялся рассматривать: похудела, осунулась, каким-то чудом ухитрилась для него накраситься – но это же она, его Несмеяна! И почувствовал вдруг, что смеется от радости.
– Смешна теперь стала тебе, Хотенко? Погоди, дай проклятые черные тряпки снять…
– Вон угощеньице на столе, откушай…
– Ты – мое угощение, мой желанный!
Происшедшее вслед за этими словами оказалось ошеломляющим – и до обидности коротким. И вот уже длинноволосая нагая дева лежит, отнюдь не скрывая от него своих красот, и столь же беззастенчиво разглядывает его, тоже голого, как ощипанный петух, огромными голубыми глазами.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
– Господи! – вскрикнула вдруг. – Да что же это у тебя на груди за синяк? К рубцам твоим я уж в прошлый раз привыкла, а сие что еще?
– Стрела ударила, – пояснил он равнодушно, а тем временем глаз от лады не отрывая. – Теперь уж меня никакой стреле не пробить. Дважды умирал, а теперь уже буду жить долго.
– Бросило меня к тебе, Хотенко, будто смерчем с земли подхватило, – проговорила она, не сводя с него своих голубых глазищ. – И забыла я проверить, накрыл ли ты своего святого Лаврентия…
– Да нету тут вовсе икон…
– …и забыла я спросить тебя, за каким лысым чертом ты исчез на три месяца – и даже весточки о себе не прислал?
– Я боялся, – брякнул он сущую правду, хотя и подготовил давно, что на сей случай соврать.
– И чего же ты, хоробре мой, боялся?
– А будто ты не помнишь, что у нас тогда случилось? – удивился Хотен. – Боялся, что обижена ты на меня.
Вот теперь она, наконец, опустила глаза. Вроде как поглядела на свой живот. Живот как живот, худ и поджар, будто у той Венерки на шпалере… Неужели? А разве не видно было бы сейчас, не вспучилось бы уже?
– Ты, что же, понесла? – спросил он хрипло. – Ничего не бойся, я…
– Да нет, не понесла, – ответила она строго. – И сегодня наши шалости по женскому моему месяцеслову ничем мне не грозят, а вот завтра смогли бы мы с тобою только за ручки держаться. И за что я должна была на тебя обижаться, милый Хотенко? Ты сделал то, чего я сама хотела, если уж согласилась беседовать с тобою наедине, под надзором одного твоего лупоглазого святого Лаврентия. А у него соображения не хватило вовремя ткнуть копьем в твою голую задницу…
Хотен усмехнулся. У него и в самом деле на душе отлегло, когда выяснилось, что Несмеяна не сердится – хоть и было бы очень сложно объяснить немногими словами, как вышло, что, страстно мечтая о новом свидании с Несмеяной, она же мать Алимпия, за всю зиму так и не решился снова пригласить ее в эту клеть, которую только из-за сей сладкой возможности до сих пор не продал и не сдал.
– Ох, и сама я знаю, кудрявый ты мой, чего ты боялся… Спасибо тебе, что объявился все-таки.
Он промолчал. Совсем не для того решился, наконец, и заманил ее сюда, чтобы трудить себе голову. Захочет, сама объяснит… Осторожно привлек к себе, прижался как можно теснее, чтобы впредь не одни только руки, но и вся его кожа помнила ее, это белотелое чудо, дарованное ему в конце студеной, безлюбовной зимы.
– А ведь обещалось и угощение… Ой, я правильно поняла? Снова придется повременить?
На сей раз Хотен чуть не потерял сознание, когда соитие завершилось, а придя в себя, почувствовал, что тела их досадно размыкаются, холод приходит туда, где только что прижималась жаркая нежная плоть, и вот тебе: вспорхнула красавица с их узкого ложа, уже над столом наклонилась, машет рукой, к себе зовет… Куда ему: сладким бессилием скованный, может сейчас разве что языком шевельнуть. И шевельнул:
– Закуси без меня. Передохну немного…
– Прикажешь и с кувшина с вином самой горлышко отбивать?
– Пожди…
– Ладно, закушу пока.
– Тебе не холодно? – сам себе удивляясь, обеспокоился Хотен.
– Разве я тебе не нравлюсь такой? – и захихикала, а замолчав, едва ли не простонала: – Ненавижу эти тряпки! Они ворону из меня творят. Кар-р-р! Кар-р-р!
– Да ради бога! Ты в сей пыльной клети как солнышко ясное, Несмеяна! – приподнялся он на локте и, чувствуя, как поднимает и несет его теплая волна сочувствия и благодарности, пообещал: – Я тебя для наших встреч какой угодно одежки накуплю, хочешь – русский наряд из шелка, боярыне приличный, хочешь – платье немецкое…
– У тебя тут теплынь. И почти не дымно. Молодец, приказал натопить… Уж лучше я голой посижу. А ты, любезный мой Хотенко, в хлопотах твоих сегодняшних позабыл, что монашеское убранство – несъемное, и если даже шуткой, на пьяного или силой на кого-нибудь его наденут, человеку должно постричься… Хотя… Одним грехом больше, другим меньше… А кстати, дружочек, почему у тебя на столе только постное?
