Он прошелся перед строем, буравил их сердитым взглядом, медлил, казалось, у него недоставало решимости начать неприятный разговор.
В общем-то, так оно и было. Он никому не признался бы, что у него была слабость к людям, которые по любому случаю свободно произносили речи, обкатанные, как голыши в мелкой речке, он изумлялся и завидовал таким людям: они умели сказать даже пустые слова с чувством — вот что больше потрясало его. Ему сегодня нужно было сказать своим ученикам нечто важное для них, чего они еще не понимают. Ночью он плохо спал, обдумывал, что будет говорить. А вот теперь голова словно налита чугуном. Будь он поспокойнее, так еще пошел бы разговор. Какое спокойствие: зло и на них и на себя — сам потатчик.
Молчание затягивалось, и ребята уже с недоумением посматривали на него. И он как топором рубанул по бревну — сказал, что должен был сказать напоследок в своей обдуманной речи:
— Я хотел вам помочь вырасти честными. Вы оказались грабителями несчастных вдов… Не столько взяли, сколько вытоптали… Я не сумел сделать из вас честных людей…
Ученики возмущенно загалдели:
— Максим Петрович! Да скажите, в чем дело? Да мы…
— Вы доконали меня, бесененки, — закончил он и шаркающей походкой пошел к двери.
Ушел. Ребята растерянно переглядывались. Было стыдно.
— Из-за огорода…
— Конечно, из-за огорода! «Грабители вдов… Не столько взяли, сколько вытоптали…»
У какой-то знакомой нашего мастера огород обчистили. У несчастной вдовы…
— Сеня, объясняй.
Сеня Галкин развел руками. А чего объяснять? Не на своем огороде были. Попробуй-ка лежа в борозде нащупать огурец — головы не поднимешь, не осмотришься. А они, огурцы, как назло, крепко приросли, сразу-то не отделишь, ну и случалось — плетка с корнем вырывалась…
Все это они хорошо понимали. Никто не решился осудить Сеню Галкина.
Мастера долго не было. Потом в мастерскую вошел хромающий военрук Николай Алексеевич Качин. Он сел на место мастера, и его протез, сгибаясь в колене, щелкнул с металлическим звуком.
— Здравствуйте, товарищи ученики! Кто у вас староста?
«Товарищи ученики… староста». Ребята почувствовали недоброе.
— А Максим Петрович? Он где?
— Заболел Максим Петрович, — будничным тоном сказал военрук. — Я временно буду за него. Так кто у вас староста?
— У нас нет старосты.
— Как же так? — удивился Николай Алексеевич.
— Нет, не выбирали. Максим Петрович у нас и мастер и староста.
Ребята с тревогой приглядывались к военруку. Как же так: везде и всюду, каждый день они с Максимом Петровичем, а теперь вот его нет. Вместо него будет Николай Алексеевич, демобилизованный летчик. Он интересный человек, уже был на войне, но как же без Максима Петровича?
— Весь день я не смогу находиться в мастерской. Мне нужен помощник. Вот и давайте выберем старосту. Вы вполне взрослые, мыслящие люди, знаете, что вам задано мастером, что надо делать. Со всеми возникающими вопросами будете обращаться к старосте, а уж он, по мере надобности, ко мне.
Переглянулись, остановили взгляд на Веньке, у того веснушки стали заметнее, но не потупился, не отвел глаз.
— Веньку Потапова!
— Хорошо, Потапова. Только почему — Венька? Ну, Веня, Вениамин. У каждого еще и отчество есть.
— Потапычем мы его будем звать, — невинно сказал Алеша.
Венька показал ему кулак, но не со злом.
Старостой выбрали Вениамина Михайловича Потапова, Потапыча.
5
Кто только придумывает эти дома с буквой «а»? Прячутся они где-то на задворках в самых неожиданных местах. Стоять будешь перед ним, а не догадаешься, что это он: почему-то забывают приколотить или нарисовать номер дома. Местные жители и те точно не знают, хотя другой раз и видят его из своих окон. Раньше вот здорово было: напишут на почтовом конверте — улица Широкая, дом Попова, — и всем ясно, куда доставить письмо.
Алеша Карасев стоял в уютном зеленом дворе перед деревянным домом с двумя подъездами. С верхнего этажа из открытого окна слышался патефон, доносились голоса. В глубине двора на лавочке у разросшегося куста сирени сидели две девочки лет десяти-одиннадцати, повязанные платками, они оставили свои разговоры и серьезно смотрели на Алешу.
Он искал дом, где живет дочь Максима Петровича — Зинаида, по мужу Короткова.
После занятий с Венькой навестили больного мастера. Максим Петрович занимал комнату в общежитии училища. Тягостное впечатление осталось от посещения. Почти голая, неуютная комната: стол, две табуретки, кровать железная и под нею плетеный квадратный короб с крышкой для белья. Максим Петрович лежал в постели, укутанный поверх одеяла демисезонным пальто: его знобило.
И тут не забывал роль наставника, говорил, чтобы берегли рабочую честь и своей работой не срамили себя, иначе пропадет к себе уважение. Сдавил костлявыми пальцами Венькину ладошку — поздравил новоявленного старосту группы. «Кто же за вами ухаживает, Максим Петрович?» — спросили с состраданием. «Есть кому, не оставляют… — слабо улыбнулся: —…несчастная вдова». А губы блеклые, из-за опавших щек нос казался большим. Им было стыдно, как никогда: доконали старика, так он сам сказал. Им что, им и жизнь пока — игра, а он все принимал к сердцу, оно, как известно, не железное. Пожелали ему выздоровления, а он повел речь о том, какая на земле идет скверная мясорубка, убивают и калечат молодых, полных жизни, а что он? Кому какая жалость, если что и случится… «Да вы что, — горячо запротестовали, — вы даже не представляете, как все переживают, вы ушли — мы и носы повесили». — «Внучку повидал бы», — сказал после молчания.
И вот Алеша здесь. Венька не пошел, попросил извиняясь: «Не могу я как-то…»
Окликнул девочек:
— Это дом номер сорок пять «а»?
Одна, с большущими глазами, утвердительно кивнула.
— А квартира восемь в каком подъезде?
Та, большеглазая, вдруг резко поднялась, лицо сразу стало настороженное и суровое не по возрасту. Потянула подругу за рукав.
— Пойдем, Оля!
А та тоже неприветливо, с вызовом оглянула Алешу. Когда уходили, большеглазая даже ступала как-то со злом, твердо припечатывая каблучками траву,
«Вот те на! Что это с ними? — изумился он. — И спросил-то всего квартиру!»
Зашагал наугад в подъезд. Справа и слева — двери, обитые зеленого цвета материей. На одной — металлическая пластинка с циферкой «6». Сообразил: «На втором этаже над нею должна быть восьмерка. Оттуда, очевидно, и слышен патефон».
Там такая же ядовито-зеленого цвета обивка, циферки нету, но он уверенно толкнул дверь. Из прихожей еще три двери. Старушка с полотенцем шла из кухни, вопросительно посмотрела.
— Тетю Зину Короткову?
И у этой лицо неприветливое. Ткнула рукой на дверь, откуда доносились громкие голоса.
В комнате за столом, уставленным едой и бутылками, сидели разгоряченные, разрумянившиеся военные, три женщины, тоже с горячим румянцем на щеках, с подкрашенными губами. Все уставились на него. Женщина, у которой искрящиеся светляшки спускались с ушей, со смешливыми светлыми глазами, воскликнула:
— Кавалерчик пришел! Родной, ты ко мне?
Но тут же другая, сидевшая у окна с задернутыми занавесками, холодно спросила:
— Что надо?
«Хозяйка, — догадался Алеша. — Зинаида».
— Отец… Максим Петрович… — поправился Алеша, хуже некуда чувствуя себя под их взглядами, — послал…
Она не дала договорить, напудренное лицо ее перекосило гневом.
— Отец! Какой отец? Отец объявился… — И совсем неожиданно упала головой на стол, залилась плачем. Смешливая, с серьгами-стекляшками в ушах, бросилась к ней, стала успокаивать. Вскочили и военные. Алеша ничего не понимал: «Не туда попал, что ли? „Какой отец? Отец объявился…“ Что же тогда старушка указала на эту дверь? Ерунда какая-то». Он уже хотел сказать, что шел к тете Зине Коротковой и, если ошибся, то извиняется, но женщина вытерла слезы, спросила:
— Зачем он послал?
— Внучку хочет повидать.
Женщина опять обозлилась:
— А пошел ты вместе с ним! И что лезут, лезут?..
Как ошпаренный, Алеша вылетел за дверь. Но еще и на улице не сразу смог опомниться и сообразить, как отнестись к тому, что сейчас произошло.
«Во-первых, так и надо, не лезь в чужую жизнь, хотя и с добрыми намерениями.
Что же тогда: отказать в просьбе старому беспомощному человеку?
Венька-то как извинялся, когда не хотел идти сюда, — предвидел.
Да нет, просто пришел не вовремя, напилась она, собой не владела.
И все же, зачем со мной-то так? Не ладите с отцом, с ним и ругайтесь».
Он не успел еще уйти от дома, когда его нагнал лейтенант, один из тех, что были за столом.
— Постой-ка, парень.
Еще не зная, что хотят от него, Алеша нелюдимо ожег его взглядом.
