Читаем без скачивания Три минуты с реальностью - Вольфрам Флейшгауэр

Было шесть вечера. Если верить Линдсей, в «Альмагро» нет смысла идти раньше полуночи. Если Дамиан в городе и куда-нибудь выходит, «Альмагро» — то самое место, где он, вероятнее всего, появится. Джульетта бросила взгляд на изрисованную шариковой ручкой страничку журнала: карта ее перемещений по Буэнос-Айресу на ближайшие дни — план, согласно которому двигаются по городу люди из мира Дамиана. В одном из этих мест он рано или поздно объявится. У нее прибавилось несколько зацепок. Кафе «Каса асул» находилось по адресу: Тукуман, 844. Всего в трех кварталах отсюда. Джульетта уже выяснила, что улицы, ведущие с запада на восток, начинаются в центре города, и следующее за названием улицы трехзначное число обозначает не что иное, как удаленность от начала ее в метрах. Значит, «Каса асул» находится на расстоянии 844 метров от залива, то есть примерно на ее нынешнем уровне. «Каса асул». Отдохнуть в гостинице. Поужинать. «Альмагро». Позвонить Лутцу. Так представлялся ей наступающий вечер. И вдруг что-то произошло.

Изменилась музыка. Зал заполнил меланхолический плач бандониона, принуждая пары двигаться все медленнее, все задумчивее. Джульетте показалось даже, что менее ярким стало освещение. Но, наверное, это игра воображения. Потом зазвучал голос — светлый, мягкий, жалобный женский голос, обволакивающий пространство, словно вечерние сумерки, привлеченные тягучими, прекрасными звуками бандониона: Lourds, soudain semblent lourds les draps, le velours de ton lit… Джульетта прислушалась. Тяжкими, тяжкими покажутся вдруг простыни, бархат постели твоей… Французские слова, удивительный голос в сочетании с магическим, не поддающимся определению звучанием инструмента повергли ее в странное настроение. Джульетту охватило вдруг непреодолимое желание танцевать — под эту мелодию. Чувство, похожее на то, что настигло ее в фойе театра «Хамелеон», когда она услышала музыку, под которую танцевали Дамиан и Лутц. Мелодия затронула в ней нечто, о чем она и сама не подозревала. Странная, необъяснимая тоска по движению, по тому движению вдвоем, какого вообще не бывает в балете. Ее искусство вдруг показалось бездушным в сравнении с полным слиянием тел, которое она видела здесь. Она смотрела на руки мужчин — тяжелые, натруженные руки, нежно покоившиеся на спинах у дам. Смотрела на закрытые глаза женщин, следила за мягким покачиванием одной пары, идеально согласованным шагом другой. Интересно, это из-за музыки? Или из-за ее одиночества, до предела обострившего восприимчивость, совершенно изменившего ее мироощущение? Или из-за слов этой странной песни, звучавших как приговор ее собственной судьбе? Кратким, кратким покажется время вдруг, ночь начинает обратный отсчет, если я, даже я, нашу любовь забуду. Кратким, кратким кажется время вдруг, палец твой скользит вдоль линии моего сердца.

Как по мановению волшебной палочки все вдруг вернулось: боль в груди — тянущая и колющая повсюду и нигде конкретно. Правда, пока Джульетте каким-то образом удавалось еще себя контролировать. Она не заплачет. Боль такая же, как всегда, никаких изменений. Но здесь, среди людей, танцующих танго, разделивших на время танца друг с другом свое одиночество, эта боль воспринимается иначе. Джульетта перестала вдруг замечать неправильные движения танцующих и видела только людей, соединившихся друг с другом, чтобы вместе выразить мучившую их тоску. И ей больше всего на свете захотелось принять в этом участие — положив голову на грудь партнеру, двигаться под музыку, под эти слова через зал. J'oublie, J'oublie98, — пел голос, и песня медленно угасала.

Слабое утешение. Но все-таки.

Забыть. Забыть.

10

Математика? Танго?

Как следует поразмыслив, она увидела в этом ключ к объединению обоих Дамианов.

Она задумчиво брела вверх по улице Бартоломе, направляясь в гостиницу, и вспоминала солнечный октябрьский вечер.

Записки Бенеша!

Дамиан был в восторге. За пару недель до премьеры он заметил у нее на столе эту книгу. Джульетта не помнила, каким образом она там оказалась. Иногда заглядывала в нее, чтобы не забыть окончательно то немногое, что усвоила. Может, когда-нибудь ей придется самой ставить балет, и тогда, конечно, было бы полезно воспользоваться системой Бенеша. Хотя вообще-то все это слишком далеко от нее, слишком сложно, ее гораздо сильней занимает конкретика. Отдавая должное этой технике записи, Джульетта тем не менее испытывала к ней определенное недоверие.

Дамиан же запал на нее с первой секунды. Он никак не хотел переключиться на другую тему, без конца задавал вопросы. Хотя сама Джульетта не очень-то хорошо понимала суть дела. Она купила книгу просто из любопытства, вовсе не собираясь всерьез осваивать сложную систему записи движения тел. Для нее по-прежнему оставалось загадкой, как хореограф у них в театре осуществляет запись. Однажды она полдня просидела возле нее, заглядывая через плечо и наблюдая, как та наносит линии и точки на нечто, напоминающее нотный стан, состоящее из тех же пяти линеек. Это давало возможность реконструировать последовательность движений гораздо точнее, чем на основе видеозаписи.

Дамиан изучал эту книгу часами, даже пытался записать по системе Бенеша некоторые фигуры танго.

— Замечательно, правда? — сказал он как-то. — Линии движений человеческого тела в точности соответствуют линейкам, на которых пишутся ноты. Их тоже пять: голова, плечи, талия, колени, ступни. В балетной школе изучают эту систему?

Она помотала головой. В восьмом классе их несколько часов мучили системой Бенеша, правда, в основном для того, чтобы они просто знали о ее существовании. По мнению ее одноклассниц, система эта имеет примерно такое же отношение к танцу, как периодическая система Менделеева к природе.

— Это же для хореографов, а не для танцоров, — сказала она тогда.

Дамиан был, похоже, другого мнения. Он считал, что каждый танцор должен уметь записывать свои движения. Если бы подобная система была разработана для танго, большая часть истории этого танца не была бы утеряна безвозвратно. Теперь ведь никто не знает, как танцевали в десятые или двадцатые годы минувшего столетия. С танго происходит примерно то же, что с литературой, передававшейся изустно: всегда есть опасность, что часть ее будет искажена или забыта.

— Только посмотри, как точно передается каждое движение, даже положение пальцев на руках! Дамиан восторженно разглядывал знаки.

— Как это читают? — спросил он.

— Как будто ты стоишь позади танцующих, лицом к зрительному залу.

— Это какие шаги? Ты понимаешь? — Джульетта посмотрела на листок.

— Пети па-де-баск ен турнан 99, — сказала она наконец.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, пятая позиция, правая нога впереди… — Указательным пальцем Джульетта вела вдоль линейки. — Демиплие, руки слегка приподняты до второй позиции еще прежде, чем начинается собственно движение.

— А тут где руки? — спросил он.

— Вот здесь, между третьей и четвертой линейками, — показала она на листке. — Потом правая ступня выдвигается вперед, круазе, и описывает полукруг, ан деор 100. Левая нога остается в плие.

— Впечатляет.

— По видеозаписи гораздо проще, — возразила Джульетта. Дамиан не согласился.

— Конечно. Но в записи видно не все. И потом, никогда не знаешь, все ли прошло именно так, как было задумано в тот день, когда делалась запись. Очень часто ведь во время спектакля танцоры выпускают то одно движение, то другое. С помощью видео нельзя полностью восстановить хореографию. Пластинки и си-ди-диски не заменят партитур. Многие вещи становятся видны, только когда они записаны, потому что запись — нечто большее, чем конкретное исполнение. Она отражает структуру произведения в целом. Внутреннюю логику.

— Но ведь сама музыка не содержится в партитуре, — попыталась возразить Джульетта. Ей казалось, что практика исполнения гораздо важнее партитуры. Каждому поколению пришлось бы заново формировать репертуар, даже если бы все библиотеки были завалены хореографическими записями. Импульс для танца поступает из жизни, от конкретного переживания, не из партитуры. Литературу невозможно сравнивать с музыкой или танцем.

— Почему? — не согласился он. — Танец — это ведь тоже особый язык, абстрактный, символический.

Но для Джульетты танец оставался скорее формой самовыражения, особым видом музыки тела.

— Ведь музыка сама по себе достаточно абстрактна. Чистая математика. Вспомни партитуры Шопена. Вид напечатанных нот впечатляет не меньше, чем звуки, которые они вызывают к жизни.

— Может быть. Только то, что я слышу и танцую, не математика. Это музыка.

— Просто ты не хочешь этого слышать.

— Не хочу слышать чего!