Читаем без скачивания Возвращение на Мару - Виктор Лихачев

— Все будет хорошо, милая, вот увидишь. А тебе Лека — спасибо.

— За что?

— За то, что мучился все эти столетья, что у Шишиги на побегушках не бегал. Я теперь тебя не держу. Можешь быть свободен.

— А как же вы? Нет, мы не уйдем.

— Не уйдем, — вновь прошелестело по комнате.

— Вам будет приятно смотреть, как мы сгорим в этом доме?

— Послушайте, — подал голос Малыга. — У вас на кухне в чуланчике есть лаз.

— Что ты такое говоришь?

— А то и говорю. Человек, который здесь жил лет сто назад, сначала погреб под домом вырыл, а затем соединил его с сараем. Сарая нет давно, а ход до сих пор цел.

Оказалось, что ход — это было мягко сказано. К моему удивлению, уголок пола в чулане действительно приподнялся. В лицо пахнуло прелой землей.

— Маша, бери икону! — Я еще не знал, что буду делать, но меня уже будто вел кто-то. — И посмотри, сколько времени.

Оказалось, без десяти двенадцать.

— Я полезу первым, старайся держаться первым. И не бойся.

— Я не боюсь — ты же рядом.

Где-то я уже слышал эти слова?Углубление под полом было достаточным, чтобы я встал почти в полный рост. Если верить Малыге, то лаз должен быть в правой стороне и вести к северной стене дома. В этой местности в северной части дома окон не делали, а пристраивали сарай для скотины. Значит, отроков там быть не должно. Только бы от времени не обсыпался лаз. — на лопату мне рассчитывать не приходилось. Лаз я нашел быстро. Воздуха стало меньше.

— Маша, ты здесь?

— Здесь. Дышать тяжело.

— Терпи. Сейчас выберемся.

Наконец, мои руки упираются во что-то твердое. Только бы не кирпичная кладка. Нет, просто камни, причем не соединенные между собой. В этом месте у нас росла крапива, и мы, честно говоря, заходил сюда редко. Усилие — и на нас повеяло свежим воздухом. Я выбрался сам, затем помог Маше.

— Одно дело сде…, — начал я и осекся. От кустов сирени отделилась темная фигура.

— А ты оказался умнее, чем я думал, — раздался хриплый смех. Это был Гоит. Сейчас он позовет отроков. Я достал из кармана крест Корнилия.

— Узнаешь, душегуб? — и протянул крест к лицу Гоита. Тот резко отпрянул назад. — А ведь боишься креста-то, боишься. Машенька, беги к церкви! — крикнул я дочери. Слава Богу, она все поняла и, не отнимая иконы от груди, рванула что есть духу к церковным развалинам. До них было рукой подать, надо было только перелезть через остатки каменного забора и оказаться на дороге, ведущей вдоль деревни. По ней до церкви — метров сто, не больше.

Гоит взвизгнул.

— Ко мне! — закричал он.

Шестым, а может, седьмым чувством я понимал, что спасение наше — не в доме Бирюкова или Смирнова, а возле храма. Пусть отроки бегут ко мне: я был рад, что Гоит звал их сюда, а не направил вслед за Машей. Кто-то сзади налетел на меня, но, падая, я буквально вцепился в Гоита, прижав к его лицу крест. Он взвыл, извиваясь как уж. К нам бежали какие-то косматые, бородатые мужики, но они только мешали друг другу, пытаясь оттащить меня от Гоита. Когда чья-то сильная рука вцепилась мне в волосы, я выставил крест в сторону нападавшего. Опять — вой. И жуткие ругательства.

— Убейте его! — ревел подо мной Гоит. В этот момент открылась дверь соседнего дома, и на его пороге появился Федор Иванович Смирнов.

— Батюшки светы, что случилось?

Нападавшие на мгновение остановились, чем я не преминул воспользоваться: бросил Гоита и побежал к церкви.

— Федор Иванович, кричи громче, опять супостаты на гору пришли, — закричал я что есть силы.

Оцепенение отроков было недолгим, но за это время мне удалось оторваться от них метров на двадцать. Ночь была звездная, а потому церковь я увидел издали. А еще увидел…

Честное слово, мне не забыть той картины никогда. Мой ребенок обходил с иконой церковь. Это был первый крестный ход вокруг тихоновского храма за все минувшие столетия. Тонким срывающимся голоском Маша пела: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробах живот даровав». А позади нее… нет, это просто не укладывалось в голове, разум отказывался верить тому, что видели глаза. Позади моей дочери горела огненная река, будто кто-то зажег тысячи свечей. И я увидел тех, кто нес эти свечи. Какие-то незнакомые мне люди, а среди них Лека, Болдырь, Гвор, Зеха, Малыга. Молодые, старые, мужчины, женщины, дети… Огненная река вот-вот замкнется в кольцо, центром которого будет храм. Найдется ли мне место в этом кольце? Я вошел в реку, и она приняла меня. И вот уже тысячи голосов, среди которых был и мой голос, подхватили: «Христос воскресе из мертвых…». Кольцо замкнулось. Неожиданно столп света поднялся над церквушкой, соединяя ее с небом. Удивительно, но я одновременно видел все: и свою дочь, идущую впереди необычной процессии, и Леку, молодого красивого парня, — он шел со свечой чуть левее меня. И видел я, как буквально ползет к храму Егор Михайлович Бирюков, шепча: «Сейчас, Васильич, сейчас, Машенька. Я помогу вам»…

А потом наступила тишина. Наверное, такая тишина стояла над миром в момент его сотворения. Я слышал, как колышет травку несмелый ночной ветерок, слышал, как дышит ласточка в гнезде, как перебирает лапками божья коровка. Процессия остановилась. Спешу к дочери. Маша смотрела на меня — и не видела. В ее глазах стояли слезы. Я смотрел в эти глаза и видел в них мудрость тысячелетий, слышал поступь столетий, уходящих в небытие. Но вот дочь, словно очнувшись, взяла меня за руку. Мы стояли и ждали. Я забыл про Гоита, про отроков. Наконец, показались они — высокий мужчина в черном и девочка с копной каштановых волос. Все молчали. Вдруг Маша сделала несколько шагов по направлению к ним и протянула Анне крестик.

— Возьми.

Девочка взглянула на отца. Тот кивнул в ответ.Анна приняла крест.

— Теперь ты, папа, — обернулась ко мне дочь.

Я подошел и протянул крест мужчине. Он бережно взял его из моих рук.Мне вдруг захотелось сказать этим людям что-то очень сердечное и проникновенное. Сказать, что они должны простить тех несчастных, что стояли сейчас за моей спиной, простить их детей, внуков, правнуков. Сказать, что их мученическая смерть не была напрасной, что…Меня опять опередила Маша, произнеся всего два слова:

— Христос воскресе!

И они ответили вместе — Корнилий, Анна, Лека, Малыга и еще тысячи людей позади меня, людей, живших когда-то на этой святой и грешной земле:

— Воистину воскресе!

И почти тотчас я услышал страшный грохот. У меня заложило в ушах. Маша после говорила, что еще раньше она слышала какие-то странные звуки, похожие то ли на стоны, то ли на рыдания. Но как бы то ни было, после вселенского: «Воистину воскресе», словно точка — этот грохот. Я обернулся: там, где стоял дом Гоита, пенилась и бурлила вода. Озеро поглотило его.

Огненная река за нами с Машей стала бледнеть, пока не исчезла совсем. Я почувствовал, что кто-то касается моего плеча: так встречаются и расстаются греческие монахи — поцелуем в правое плечо. Одно прикосновение, второе… Я видел — то же самое чувствовала Маша, и понимал, что это были Лека и его друзья. Мы уже не могли их видеть. Легкое прикосновение, будто ветер пробежал, коснувшись тебя — и все.

Постепенно исчез и столп света, соединивший небо и церковь. Еще чуть-чуть — и все будет как обычно. Но Анна и Корнилий… они все стояли здесь и, значит, чудо не кончалось. Сладкая, томящая грусть охватила сердце. Я не сомневался, что Маша испытывает те же чувства.

Анна и Корнилий… Целый год мы бродили по тем лугам, где ходили они, слушали журчание Златоструя, так же, как когда-то слушали они. Можно сказать мы жили ими — Анной и Корнилием. Это было наивно, но мне захотелось, чтобы они остались, чтобы жили здесь, на горе. Грусть, заполнив всего меня, усиливалась, становясь непонятной, острой тоской. Так бывает, когда долго что-то ищешь, находишь — и теряешь. Нет, не теряешь даже, а сам отдаешь, ибо это — не твое.

Я вздрогнул от неожиданности: Корнилий вдруг сделал шаг по направлению ко мне. Второй, третий. Подошел, поклонился — и поцеловал меня в правое плечо. Я сделал то же самое. Затем он взял мою руку и вложил в ладонь что-то теплое и твердое. Это был крестик. Затем подошел к Маше и благословил ее крестным знамением.

— Прощайся, дочь моя, — тихо произнес он, обращаясь к Анне.

Анна подошла ко мне. Она совсем была не похожа на Машу, если бы не ее улыбка — такая же светлая и чуть-чуть печальная. Старый дурак, я чувствовал, что готов разрыдаться.

— Спасибо, — очень просто сказала Анна. И добавила: — Берегите дочь.

Не знаю почему, но в ответ я произнес:

— Вот что прекрасней всего из того, что я в жизни оставил: первое — солнечный свет, второе — блестящие звезды с месяцем…