Гостья повела себя на удивление естественно. Откуда-то из недр жесткой юбки появились конфеты ландрин в красных обертках, которые она быстро, ловко и никого не обидев, раздала носатым и глазастым маленьким Кауфманам. Муфта, отобранная у Сарочки, легла на злополучный гвоздь в стуле, от которого пострадали ягодицы Якова. Сверху, всем улыбнувшись бегло и вскользь, но особо – старой бабушке в углу за книгой, уселась сама женщина, непринужденно заметив, что от чаю, конечно, не откажется, но если неведомый ей кугель с ним сочетается, она бы с удовольствием его отведала, так как очень любит пробовать разные блюда, и чего только в жизни не едала, вот недавно один человек из Сибири научил ее есть сырую, тонко порезанную мороженную рыбу с горчичным соленым соусом, и это оказалось удивительно приятно, а в отроческие годы она всему предпочитала миску трактирных объедков вперемешку, хорошо сдобренных подсолнечным маслом или, если повезет, сметаной…
Взрослые слушали и наблюдали все это в некотором замешательстве, дети безмятежно мусолили леденцы, а Адам наконец начал догадываться…
– Это я просто из воздуха догадался, что вам понравится. С вашим оригинальным жизненным опытом невероятная находка из еврейской кухни. Если вы возьмете любые объедки, сложите их в плошку, а затем смешаете яйца и молоко…
– Ицик, ты будешь учить даму готовить еврейскую еду?
– Фаня, дама желает-таки узнать, что такое кугель. И почему ты до сих пор еще молчишь?
– Меня зовут Любовь Николаевна Кантакузина. Друзья называют меня Люша, – представилась гостья.
– Чувствительно приятно. А вы, получается, всех здесь уже знаете. Это бабушка Рахиль, это Фаня, я – зейде (дядя – идиш) Ицик…
– Дети, скушали конфетки, сказали даме а гройсн данк и гей шлюфен (большое спасибо и идите спать – идиш) быстро-быстро. За щекой конфетки никто не оставляет, иначе подавитесь во сне и сдохнете…
– Любовь Николаевна, что вам от меня нужно?! – прорвался между громогласными репликами родни Адам. – Давайте пройдем в темную комнату, там по крайней мере никого нет, и там вы мне скажете…
– Адамчик, если бы ко мне пришла такая красивая дама, я бы ни за что не стал принимать ее в кладовке. Что вообще она об нас подумает?..
Адам схватил Люшу за руку и буквально поволок ее за собой:
– Осторожно, вот здесь пройдите… не опрокиньте это на себя, вот тут через корзину можно перешагнуть… сейчас я столик отодвину и открою дверь, проходите сюда, я держу…
В крошечной комнате без окна внавалку лежали завязанные крест-накрест узлы и стояла медицинская кушетка, накрытая шерстяным клетчатым пледом. Одну из стен украшали приколотые булавками листы из анатомического атласа. Возле кушетки двумя стопками разместились книги. На верху одной из стопок стоял недопитый стакан чая и лежал кусок посыпанного мукой калача.
– Вы здесь спите? – спросила Люша.
– Да, – сказал Адам.
Девушка подождала, но никакого продолжения не последовало. Адам явно не собирался иронизировать, извиняться за родню или что-то объяснять ей из своей частной жизни. Все это Люше понравилось.
– Я пришла просить вас за брата, – сказала она.
Адам снова растерялся – ни о каких братьях Любы Осоргиной Аркадий при нем не упоминал. Он помнил историю ее семьи так: мать умерла, отец и нянька погибли при пожаре, дальние родственники живут в Москве, они и взяли девочку к себе, когда Аркадий подобрал ее на баррикадах в обличье хитровского гавроша.
– У меня есть брат Филипп, родной по отцу. Ему сейчас лет тридцать или даже больше, я точно не знаю. Его матерью была моя нянюшка Пелагея. Она, когда умирала, велела мне о Филиппе заботиться.
– А почему о нем нужно заботиться? – спросил Адам, опять начиная уже о многом догадываться.
– Филипп – психически болен. Он слышит голоса, которые ему что-то рассказывают, иногда пугают его. Зовет их – «они». Умом он как десятилетний ребенок. Знает буквы, может написать свое имя. Боится собак и лошадей. Любит книжки с картинками, изюм и расписные игрушки. Бывают у него и приступы ярости, но теперь это случается редко.
– Где он живет? Вместе с вами?
– Филипп уже много лет живет на заимке у нашего лесничего – Мартына и его дочери Тани. Из своей избушки иногда выходит погулять, но редко, потому что боится «их». Когда я вернулась в Синие Ключи, я предлагала ему переехать в усадьбу. Он отказался, «они» не одобрили переезда. Кроме всего прочего, «они» обещали ему невесту – Синеглазку. Он ее ждет.
– А что эта Синеглазка – какое-то реальное лицо?
– Вообще-то это персонаж нашей местной легенды – красавица, которая погубила влюбленных в нее парней, а потом и сама обледенела. А из ее слез образовались те самые Синие Ключи, по которым и усадьбу зовут… Но Филипп как будто бы другую Синеглазку ждет…
– Так. Теперь я вроде бы все понял. Вероятно, ваш брат страдает одной из разновидностей раннего слабоумия. Но чего же вы, Любовь Николаевна, хотите от меня? Чтобы я поехал в ваше имение и его осмотрел? Сожалею, но нынче этого никак не получится, потому что через два дня мне нужно выезжать в Петербург…
– Адам, я хочу, чтобы вы попробовали вылечить Филиппа, – сказала Люша, глядя Кауфману в глаза. – Разумеется, врачи когда-то смотрели его. Но это неважно. Аркадий говорил мне, что вы – психиатр новой волны, хотите применять новые методы, у вас есть мысли, идеи… Я хочу, чтобы вы попробовали их на Филиппе. Вдруг что-то получится. Я хочу знать, что все сделала для него.
На вид молодая женщина оставалась вполне спокойной, но вдруг взяла с книг кусок калача, откусила от него и начала мерно жевать. Адам внимательно смотрел на нее, спешно припоминая все, что говорил ему когда-то Аркадий.
– Это очень странно, – сказал наконец Кауфман. – Я живу и работаю в Петербурге, ваш брат много лет не выходит из избушки лесника где-то в Калужской губернии…
– Он выходит, я же говорила. С ним можно гулять в полях, по дороге. А в ночь того пожара он и вовсе прибежал в усадьбу, так как решил, что его Синеглазке угрожает опасность…
– Филипп знает, что вы – его сестра?
– Да, я ему сказала. Он вроде бы понял. Если вы согласитесь, то я привезу его в Москву или в Петербург.
– Но почему вы предполагаете…
– Я не предполагаю, я – знаю, – отчеканила Любовь Николаевна. – Причем с другой, обратной от вас, стороны. Я сама была безумным ребенком, куда более опасным, чем Филипп когда бы то ни было. Все врачи только разводили руками. Взгляните на меня теперь. Я похожа на ваших пациентов?
Адам благоразумно промолчал. Молодая женщина ему нравилась, а честный ответ молодого психиатра наверняка не обрадовал бы ее.
