Выбор пал на Шопина и Черного. Тренеры, объяснили его тем, что Шопин и Черный были не вполне акклиматизированы из-за своих недомоганий и перед штурмовой попыткой им нужен был еще один выход… В наших, «домашних», экспедициях практики «отрезания хвостов» никогда раньше не было, и Овчинников с Таммом, давшие обещание двойке выпустить их в конце концов к вершине, были искренни, но, думаю, Шопин с Черным понимали, сколь призрачны их шансы, учитывая все неожиданности, которые могла преподнести погода и сам ход восхождений.
Мужество, с которым они приносили свои цели в жертву команде, заслуживает самой высокой оценки. И даже если бы материальная помощь их была не столь существенна, сам поступок был прекрасным вкладом в успех.
Что касается Шопина и Черного — тут все ясно. Они оделись и пошли из Тхъянгбоче. А вот почему Мысловский, отстаивая свою команду, не заставил руководство поискать иное решение? (Впрочем, прав Тамм, написавший при знакомстве с моей рукописью на полях в этом месте: «Что за ерунда! Если бы Мысловский отстаивал, Иванов отказывался, Ильинский не слушался, это была бы не экспедиция, а обреченный на гибель сброд». Но правда и то, что Иванов и Хомутов отстаивали и отказывались.)
Можно предположить, что Мысловский тоже думал о необходимости акклиматизации для Шопина и Черного. Может быть, не хотел привлекать дополнительное внимание к себе, учитывая, что Москва бесконечно пеняла Тамму за то, что он выпустил его на высоту. Возможны и другие мотивы, среди которых не самым последним может быть тот, что Мысловский вообще не любит вступать в борьбу и активно принимать чью-то сторону. Зачем портить отношения с Женей Таммом и Толей Овчинниковым? Зачем, чтобы ему, как Иванову, насмерть стоявшему за свою команду, бесконечно выговаривали и трепали нервы?..
(И вновь я обращаюсь к пометкам на полях: «Он стоял насмерть потому, что все они (Иванов, Ефимов, Бершов, Туркевич) не имели сил работать в полную нагрузку», — пишет Тамм. «Политика в группе Иванова определялась не начальником и не Ефимовым, а связкой Бершов-Туркевич, причем главным идеологом был Туркевич, — замечает на полях Балыбердин. — Политика эта совпадала с личными интересами Валентина, потому он так рьяно ее проводил. Мудрый Иванов понимал, что, останься он без группы, шансы его попасть на вершину упадут до нуля».
«Я не думаю так, — отвечает Овчинников. — Иванов всегда приносил свой рюкзак, куда требовалось, вряд ли в данном случае он проводил какую-то иную политику. Я думаю, весь сыр-бор разгорелся из-за неправильного выбора времени для разбора. Что касается Бершова, то он никогда не выступал с какими-либо негативными мнениями».)
Читавшие рукопись комментировали выражение «насмерть стоявшему за свою команду», но никто не вычеркнул его. И потому оно остается в силе.
Шопин, Черный, Хергиани и шерпы ушли на заброску. (Черный с шерпами вынесут кислород на 7500 и оставят его на веревке, а Хута поднимет его на 7800; потом Хергиани с шерпами еще раз поднимет кислород на половину веревок до лагеря III, а Шопин с высотными носильщиками донесет грузы до 7800, спустится и еще раз поднимется с грузом, а потом пойдет «Вовик» Шопин вниз с затаенной надеждой ждать часа, когда ему и такому же, как он, молчаливому трудяге Коле Черному скажут: «Одевайтесь и идите на вершину».)
Но вернемся в базовый лагерь, где страсти разгораются все сильней.
Предлагая Иванову выйти с ребятами на установку пятого лагеря, Тамм объяснил, что от первой команды остались Мысловский с Балыбердиным, что у Валиева пока тройка, которая при таком сложном выходе менее эффективна, чем четверка. Кроме того, алмаатинцы проработали на день больше четверки Иванова, следовательно, и отдыхать должны больше.
Этот последний аргумент вызвал нервную реакцию всей ивановской четверки. Она считала его по меньшей мере формальным. Иванов отказался выходить через пять дней…
В описании этих событий возможны некоторые сдвиги по времени, но они не принципиальны. Суть и характер разговоров не отвергает никто из рецензентов.
«Впечатление такое, что решили загнать группу, — говорил Ефимов. — Ребята приходили с восемь двести на рогах. Валились с ног. Выжили. И опять наверх? Без полноценного отдыха?»
Раньше Туркевич сказал Евгению Игоревичу, что он хочет, чтобы «по нашим костям Мысловский зашел на вершину». Теперь Иванов упрекнул Тамма в том, что он нарушает очередность и хочет выпустить их четверку впереди двух по очереди групп, чтобы прикрыть Мысловского.
Тамм сурово ответил, что установка лагеря V работа не для двоих, а для полноценной группы и что он ничего не хотел и не хочет…
Тогда Ефимов сказал, что едва ли можно назвать полноценной группой вернувшуюся с 8250 четверку, которой предлагают выйти на высоту 8500 через пять дней после возвращения.
— Это существенное замечание, — сказал Тамм. — Завтра соберется тренерский совет и решит, учтя замечание.
Но и на следующий день ничего не решилось. Овчинников предложил выпустить двойку Мысловский-Балыбердин для обработки маршрута, но Тамм отверг этот вариант. Вновь возник вариант четверки Иванова — теперь им предлагалось выйти на установку лагеря V с попыткой последующего выхода на вершину. И Тамм и Овчинников считали, что это возможно… Все возможно, но после отдыха, считал Иванов…
Но я никогда не упрекну Иванова, — пишет на полях Овчинников, — в том, что он не хочет что-то сделать, поскольку знаю, что делает он всегда больше… А до вершины было еще далеко».
25 апреля спустится в базовый лагерь Хомутов с командой, и на Горе никого не будет. Колесо, которое было с такими усилиями раскручено, грозило остановиться.
В это время к вернувшемуся из Тхъянгбоче после отдыха Мысловскому подошел Овчинников и предложил подумать о варианте выхода двойки на установку лагеря V и, возможно, на вершину с поддержкой группы Иванова или Валиева. Как рассказывал Овчинников, он рассчитывал на желание быть первым и одновременно на покладистость Эдика, на Володю, который еще на спуске с пика Коммунизма показал старшему тренеру, что для него невыполнимых задач нет… Эта тема возникала в разговорах Мысловского и Балыбердина еще до спуска на отдых. Вариант экономил много времени (не надо было дожидаться установки одной из отдохнувших четверок предвершинного лагеря), но таил в себе немало риска. «Эдик не хотел идти к Тамму, хотя я очень его просил, — пишет Балыбердин. — Помог Овчинников, и они вместе пошли к Евгению Игоревичу с вариантом передовой двойки».
Это был трудный момент для начальника экспедиции. Начатое столь давно дело, потребовавшее невероятных усилий сотен людей, дело, которое на два года стало содержанием жизни всех участников экспедиции, находилось в прямой зависимости от одного его слова.
