— Как вы думаете, маман, — обратилась девушка к графине, которая в это время с интересом разглядывала картину Буше, — если бы Элен Мещерская была жива, она бы тоже нас презирала?
Оставив без внимания вопрос дочери (Екатерина Петровна не любила вдаваться в абстрактные рассуждения), та спросила:
— Как ты находишь вкус князя?
— Отвратительным, — поморщилась девушка.
— Но почему? — удивилась графиня. — Ты же всегда отдавала предпочтение французскому стилю!
— Грифоны, химеры и лионский бархат напоминают мне замок Синей Бороды. А эта заплаканная дева, — кивнула она на картину Буше, — одну из его замученных жен. На мой вкус, все это слишком бросается в глаза и совсем некстати.
Как раз в это время в залу наконец вошел хозяин дома и первым делом бросился с распростертыми объятьями к губернатору.
— Дорогой Федор Васильевич, покорнейше прошу извинить! Хлопоты одолели! — При этом Илья Романович состроил такую скорбную мину, что можно было подумать, он хлопочет не меньше как о благе всего человечества. Заметив, что в товарищи к губернатору набивается пронырливый старик Мазаев, князь брезгливо повел носом: — О, многогрешные мощи воскресли из небытия! Ступайте, Абрам Петрович, к шутам и не докучайте нам своими замшелыми россказнями о допотопных временах. Мы с дражайшим Федором Васильевичем не любим, когда при нас выбивают ковры!
— Да я ничего… Я только, хе-хе… — смешался Мазаев и в ту же секунду ретировался.
— На безрыбье и рак рыба, — горько усмехнулся Ростопчин вслед старику.
— Помилуйте, граф! Сейчас мы с вами и стерлядок, и осетров отведаем! Уж не побрезгуйте, ведь повар мой не француз, а самый что ни на есть русопят! — Белозерский обнял губернатора за плечи и повел в другую залу, где стол, рассчитанный на двести персон, уже ломился от яств и был уставлен напитками на любой вкус — от обычного русского травника и кизлярской водки до изысканных венгерских и французских вин.
Когда Елена наконец решилась покинуть свою комнату, перед ней возникло неожиданное препятствие.
— Не велено пускать вас к гостям, барышня, — произнес Илларион с самодовольной улыбкой, нагло прикусывая зубочистку и даже не выказывая намерения вынуть ее изо рта.
— Вот как? — смерила его ледяным взглядом Елена. — Князь боится меня?
— Об том нам ничего неизвестно, а только не велено, и все.
Илларион продолжал улыбаться, глядя ей прямо в глаза с отвратительной фамильярностью, от которой юную графиню передернуло.
— Хорошо, тогда я запрусь, и пусть меня не беспокоят до утра!
Елена резко повернулась и, уже переступая порог, услышала за спиной:
— Кому ты нужна!
Слуга князя произнес это негромко, но отчетливо, так, чтобы она непременно услышала. Елена, дрожащими пальцами повернув ключ в замке, ощутила, как жаркая кровь бросилась ей в лицо.
«Что себе позволяет этот холоп?! — негодовала она. — Слуги в нашем доме никогда себя так не вели! Неужели правда, что дядюшка взял его из разбойников?» Графиню вдруг насмешила собственная наивность, и она произнесла вслух:
— О чем это я, право? Дядюшка сам хуже разбойника! Чему удивляться?
Елена, разумеется, не собиралась сидеть взаперти до утра, она решила незамедлительно действовать. В доме много гостей. Среди них должны находиться люди, хорошо знавшие ее отца, они не дадут совершиться беззаконию, главное — добраться до них и попросить защиты! Так рассуждала юная графиня, которую с детства отличали твердость характера и умение исполнять задуманное любой ценой. «Тебе бы полком командовать в самый раз! — любил шутить покойный Денис Иванович. — Да вот беда, косу-то придется остричь!»
Елена давно уже поняла, что особняк князь восстанавливал в точности по старому проекту, найденному им в уцелевшей библиотеке: отец хранил его в особой, сафьяновой папке, лежавшей в одном из ящиков письменного стола. Стало быть, ничего незнакомого для нее тут быть не могло. Она знала, в частности, что ее комнаты соединялись с двумя комнатами прислуги, из которых можно было проникнуть в маленький узкий коридорчик, ведущий на второй этаж гостевого флигеля. Оттуда она могла свободно попасть во двор и войти в дом с парадного крыльца. Однако дядюшка со своим ручным разбойником оказались весьма предусмотрительными. Дверь в комнаты служанок была заперта изнутри.
— Мерзавцы! — в отчаянии воскликнула Елена. Ей впору было бы расплакаться, но она приказала себе сдержаться, потому что слезы всегда помеха предприятию. Эту простую истину она усвоила с раннего детства.
Девушка подошла к окну и, глотая набегающие слезы, глядела на суетливую дворню, снующую взад-вперед, на кучеров, топчущихся возле лошадей, на догорающие у подъезда смоляные бочки, придававшие всей картине что-то мрачное, почти погребальное… Впрочем, перед ней было вовсе не окно, а балконная дверь. Узкий балкон с красивой балюстрадой в античном стиле тянулся вдоль почти всего этажа, минуя лишь крайние комнаты прислуги. Через него можно попасть в другие комнаты, но балконные двери наверняка заперты изнутри. И все же Елена решила попытать счастья.
Юная графиня не чувствовала холода, напротив, ей стало жарко от возбуждения. Выбравшись на балкон, она сразу обнаружила, что ближайшие две комнаты совсем необитаемы и даже не обставлены. В сгустившихся сумерках они пугали своей мертвой пустотой. Очутиться в них было все равно что войти ночью в склеп. Елена содрогнулась, отвела взгляд и тут заметила свет за самой дальней дверью, что находилась ближе всех к библиотечному флигелю. Свет был тусклым, едва заметным, какой бывает от одной маленькой свечки. Графиня быстро, чтобы не попасться на глаза снующей внизу дворне, побежала к свету и осторожно заглянула через дверное стекло.
Это оказалась комната Глеба, младшего сына князя, больного, умирающего мальчика. Вчера Елена была сильно растрогана, сидя у его кроватки и гладя тоненькую бледную ручонку. Она представилась ему тогда, но мальчик не заговорил, даже не посмотрел в ее сторону. На какое-то мгновение девушке показалось, что по болезненному лицу Глеба пробежала тень улыбки, но это могла быть лишь иллюзия, игра света. Елену поразили во время этого свидания большие серые глаза мальчика, по-взрослому сосредоточенные на какой-то тайной мысли — уж в этом она не могла обмануться. Да, он показался ей необычным ребенком, и сейчас, заглядывая в окна его комнаты, она убедилась в своей правоте. Маленький Глебушка, который вчера предстал перед ней неподвижным инвалидом, теперь сидел за столом, жадно склонившись над книгой. По всей видимости, читал он бегло, так как быстро переворачивал страницы. Мальчик напоминал ненасытного обжору, который никак не может утолить голод.
