Читаем без скачивания ОСЕННИЙ ЛИС - Дмитрий Скирюк

– Прощай.

Олег потоптался, пожал протянутую руку и зашагал к Маргену, вскоре скрывшись за поворотом.

Жуга остался один.

Он долго стоял посреди дороги, глядя куда-то перед собой. Почему-то все время вспоминался странный, такой до боли открытый взгляд серых девичьих глаз. Эльза-Мария…

«Ила» звучало лучше.

Жуга усмехнулся грустно своим мыслям и вдруг нахмурился: впервые в жизни он не мог распознать, какое из двух имен девушки настоящее.

Что– то холодное вдруг коснулось его лица, кольнуло тонкой иголочкой и слезой сбежало вниз по щеке.

Жуга поднял голову.

Падал снег.

«Ах– р! Ведьмак! Я думал, их уж не осталось вовсе. Он что, и правда ехал через Каменный Круг?»

– Откуда же мне знать?

«Тогда тебе повезло. Тебе и твоему приятелю не стоило туда ходить – та мельница давно уже мертва. Мельники частенько повреждаются в уме – уж слишком много разных мыслей в голову приходит, когда крутится колесо и мелется мука. А если человек еще при этом и один… – Медведь поднял взгляд на травника. – А ты правда не различаешь цвета?»

– Только красное и зеленое.

«Этот браслет. Ты почти не говорил о нем. Покажи.»

Жуга приподнял руку:

– Я как раз собирался рассказать… Нет, извини, снимать не буду. Если хочешь, подойди поближе.

Маленькие глазки зверя холодно блеснули. Жуге на миг почудилась скользнувшая в их желтой глубине тень испуга.

«Ладно. Опусти. Мне кое-что понятно уже сейчас.»

– Вот как? И что тебе понятно?

«Вначале были смерть и колдовство. Потом ты встретился с детьми и существами ночи. А после – с девушкой и с тем, кто эти существа уничтожает. Убивает нечисть.»

– Я все равно не понимаю, кто прав, кто виноват. И почему вражда. А что до нечисти… Все то, что называют нечистью, меркнет порой перед тем, что таится в глубине людской души. Хотя, там есть и свет.

«Не бывает света без теней. Хоть это ты тогда уже понял?»

Травник медленно кивнул.

– Это – понял.

– Можно ли о чем-нибудь жалеть, когда приходит зима?

– Что?

– Я говорю, как можно о чем-то сожалеть, когда приходит зима? Оглянись вокруг: весь мусор, канавы, сучья и буераки, все застарелые раны земли укрыты этой белой непорочной пеленой.

– Ну, не знаю… Слишком уж похоже на смерть.

– Ну и что, что похоже! разве это так важно? Мы все когда-нибудь умрем и все когда-нибудь воскреснем. Лучше представь, как по весне все здесь расцветет. Это ли не счастье – жить и видеть год за годом подобное чудо? Черт… Зуб болит…

– Потерпи до вечера, а там разведем костер, я тебе настой приготовлю.

– А поможет?

– Отчего нет? Дело нехитрое. Это он у тебя от холода ноет.

– Да, жаль, что сейчас не лето…

– Как можно о чем-то жалеть, когда приходит зима?

Собственные слова, вернувшись с тенью дружеской усмешки, произвели на путника странное впечатление: остановившись, он глянул озадаченно и вдруг расхохотался.

Он смеялся так звонко, легко и заразительно, что спутник его не выдержал и рассмеялся тоже.

Не в меру восторженному поклоннику зимы было лет двадцать, двадцать пять – трудно сказать точнее, потому как хоть и был он строен, и двигался по-юношески легко, но сложен был совершенно по-взрослому, бороду свою, густую и черную, носил уже далеко не первый год, да и голос имел что надо – глубокий, гулкий бас.

Спутник его казался помоложе и победнее, и если первый в своем зеленом жупане и мехом подбитом плаще выглядел этаким франтом, то второй был одет не так броско, зато добротно, как одеваются для дальней дороги местные крестьяне или горцы. Шел он, опираясь на посох и слегка прихрамывая, нес за спиной потрепанную котомку. Из-под черной, катаной, самого простецкого фасона шляпы выбивались спутанные пряди рыжих волос.

Эти двое, похоже, были в пути уже не первый день, пробираясь не то в Равенцы, не то в Галлен: дорога – укатанный санный проезд – могла завести и туда, и туда, и поскольку до развилки было еще далеко, то повстречавшись, оба шли вместе, сведенные зимой, судьбой и дальнею дорогой, да может, еще тем странным зудом, что круглый год уводит прочь из дома охотников, бродяг, поэтов и воров.

В это время года здесь было мало дичи и нечего было красть.

Жуга – так звали рыжего странника, или, по крайней мере, так он сам себя называл.

Поэт звался Вайда.

Была зима. Бесцветная, равнодушная, не очень холодная, но такая буранная, такая обильно-снежная, что старики в деревнях только диву давались, глядя поутру в окошко – не могли они припомнить такой зимы, сколько ни ворошили в седой усталой памяти долгий свой век. И летописи молчали, а если и не молчали, то отсылали в прошлое так далеко, что сомнение брало – полно! да было ли это? И неужто жили люди в ту пору? – качали головой старики и лезли обратно на печь, кряхтя недужно.

Наконец, бородач отсмеялся.

– Срезал ты меня, Жуга! – молвил он, утирая выступившие слезы. – Ох, срезал! Не о чем жалеть, значит? Да… И все равно – до чего же удивительная пора! Вот, послушай-ка…

Спят осины и березы.

Убаюканный морозом

Больше не журчит ручей.

Разноцветье облетело,

Только изредка на белом

След, и тот – не ясно, чей.

– Здорово, – одобрил Жуга. – Сам придумал?

– Ага… Ого, гляди-ка! – Вайда неожиданно остановился. – А вот и след… Что скажешь, а?

Жуга подошел ближе и нагнулся рассмотреть. Снял шляпу, взъерошил пятерней волосы на затылке.

– Ну, этот-то след, как раз, очень даже понятно, чей.

– Да я не об этом! – отмахнулся тот.

– Я понял, что не об этом… – кивнул Жуга.

Мела поземка, но свежий снег на обочине, еще белый и рыхлый, тронула легкой походкой чья-то маленькая босая нога.

– Нешто человек? – поразился Вайда.

– Да вроде бы… – несколько неуверенно согласился Жуга. – Ребенок, наверное, или девчонка… Других ты не видел следов?

– Нет… Что за притча! И охота же кому-то вот так – босиком по снегу!

Жуга выпрямился и огляделся окрест.

Белые, укрытые снегом поля были пусты – ни кустика, ни деревца, ни человека, ни зверя, лишь далеко впереди темнела опушка зимнего леса.

– Никого?

– Никого.

– Ну, дела…

Потоптавшись, оба переглянулись, пожали плечами и молча двинулись в дальнейший путь.

Смеркалось.

Ближе к ночи совершенно неожиданно потеплело. Небо затянула сизая облачная пелена. Большими пушистыми хлопьями повалил снег. Вскоре двое приятелей добрались до леса. Ветру сюда пути не было, снег падал чинно, степенно и мягко кружась. Побродив окрест, Жуга облюбовал небольшую поляну, Вайда выбор одобрил, и решили заночевать прямо здесь. В темноте расчистили место, из-под седой разлапистой ели надергали сушняка, и вскоре под котелком заплясал, зябко похрустывая дровами, робкий зимний костерок.

Вайда расположился поудобнее, стянул, покряхтывая, сапоги, и поставил их ближе к огню; посмотрел с неодобрением на свои сбитые, в мозолях, ноги и полез в сумку за провизией.

Жуга в свою очередь развязал мешок, повытаскивал каких-то засохших, узлом скукоженных кореньев. Вынул нож, искрошил в котелок два-три корешка, задумался на миг и добавил еще. Вода вскоре закипела, приобрела неприятный бурый цвет. Жуга размешал варево, ловко подцепил котелок и поставил его на снег. Помахал рукой, сморщился.

Вайда нерешительно покосился на остывающий взвар, понюхал и скривился:

– Это что… вот это – пить?

Жуга усмехнулся:

– Полощи.

– А-аа…

Рифмач придвинулся поближе, взял протянутую другом берестяную кружку, зачерпнул и подождал, пока не остыло. Попробовал, выплюнул. Еще раз и еще.

Жуга поворошил прутиком костер, глянул выжидательно.

– Все еще болит?

– Вроде, как потише…

– Зачерпни еще… да погоди ты – горячо…

– М-мм… Слушай, а ведь и впрямь – помогает!

– Ну, так… – понимающе усмехнулся тот.

В котелке убыло. Вайда потянулся было снова, да передумал и отложил кружку.

– На завтра решил оставить?

– Ага.

– А чай где заваривать? Выливай, ну его, к лешему…

Натаяли свежего снега, засыпали чаю. На расстеленном платке разложили хлеб, две-три луковицы, тугое кольцо копченой колбасы. Некоторое время молча жевали, прихлебывали, обжигаясь, прямо из котелка. Вайда, заметно повеселевший, ел вкусно, с охотой. Откинулся на одеяле.

– Ух, хорошо… Ну, спасибо тебе, друг Жуга, ох спасибо! Мне ведь, право слово, спасу от этого зуба не было. Знаешь, как крючило!

– Ну, так вырвал бы его – и дело с концом. Чего волынку-то тянуть?

– Вырвать – ишь ты! этак зубов не напасешься… Да и боязно.

– Ну и дурак, – Жуга вытянул из кучи хвороста веточку, поворошил угли. – Щеку раздует.

– Думаешь?

– Раздует, раздует… Драть надо. А у тебя сапоги горят.

Рифмач ахнул и спешно потянул из костра сапоги – подошвы уже залоснились черным. Дымно пахло горелой кожей. Вайда скривился – «Тьфу ты, черт!», сунул их в снег, вытащил и оглядел со всех сторон. Вздохнул. Жуга усмехнулся.