Сталинская концепция «строительства социализма в одной, отдельно взятой стране» в условиях «враждебного капиталистического окружения» уже одним этим предопределила приоритет внешнеполитических задач над внутренними. На съезде ВКП(б) в 1927 г., объясняя, почему отчет ЦК «должен быть начат с обрисовки международного положения нашей страны», Сталин подчеркнул, с одной стороны, значение фактора капиталистического окружения как решающего, с другой — органическую принадлежность Советского Союза к революционному движению «угнетенных классов»{304}. Через десять лет, во времена Большого террора, выступая с заключительным словом на февральско-мартовском пленуме ЦК 1937 г., Сталин в очередной раз назвал враждебное капиталистическое окружение «основным фактом, определяющим международное положение Советского Союза»{305}. Биографы Сталина подчеркивают первостепенное значение для него сферы международных отношений. Так, Р. Такер, американский автор двухтомной биографии Сталина (третий том был в работе), проводит параллель между политикой русских царей, для которых внешняя угроза служила внутренним целям централизованной власти, и сталинской политической программой. Как и раньше, пишет он, «требования внешней политики во “враждебном капиталистическом окружении” были основными»{306}. В свою очередь М.В. Александров в работе «Внешнеполитическая доктрина Сталина», считает, что именно международный аспект деятельности Сталина является ключом к пониманию всей системы его политических взглядов{307}. С этой точки зрения политика Советского Союза во Второй мировой войне заслуживает самого пристального внимания как наивысшее воплощение, вершина всей партийно-государственной деятельности Сталина.
В концептуальном плане международные отношения были для Сталина ареной не только и не столько дипломатии, сколько полем глобальной социально-политической активности. Понятно, что с другими государствами приходилось считаться как с субъектами международных отношений, но к мировым проблемам он предпочитал подходить с марксистских мировоззренческих позиций. С соответствующими — классовыми — рецептами их решения. В заданных концептуальных рамках использовались тактические средства и приемы, диктуемые реалиями «враждебного капиталистического окружения». Восхваляемый некоторыми авторами «прагматизм» Сталина был сугубо классовым, ограниченным, преимущественно представленным в черно-белых тонах.
Еще на XI партийном съезде (1923 г.) Сталин пространно обосновывал необходимость полной секретности при принятии решений по вопросам внешней политики. Высмеяв как «демократическую маниловщину» саму идею о том, чтобы важнейшие вопросы обсуждались всей партией, он заявил, что это превратило бы партию «в дискуссионный клуб вечно болтающих и ничего не решающих», тогда как «волки империализма, нас окружающие, не дремлют». Призывая взглянуть на дело «с точки зрения международной», он продолжил: «Следует помнить, что в условиях, когда мы окружены врагами, внезапный удар с нашей стороны, неожиданный маневр, быстрота решают все». А раз так, то внешняя политика должна делаться «в тесном кругу доверенных лиц партии». В подтверждение своей мысли Сталин сослался на опыт Генуэзской и Лозаннской конференций, по-своему воспринимая их итоги: «Что было бы с нами, если бы мы вопросы войны и мира, самые важные вопросы из всех важных вопросов, предварительно вынесли на улицу, ибо, повторяю, вынести вопросы на обсуждение 20 тысяч [партийных] ячеек — это значит вынести вопросы на улицу? Нас бы распушили в два счета»{308}.
Советско-германский пакт о ненападении от 23 августа 1939 г. (пакт Молотова-Риббентропа), ставший полной неожиданностью для правительств и общественности стран мира, и был тем «внезапным ударом с нашей стороны», о котором говорил Сталин в 1923 г. Предпосылкой же такого «внезапного удара» явилось то, что вопросы войны и мира — «самые важные вопросы из всех важных вопросов» — решались «в тесном кругу доверенных лиц партии». Более «тесном», чем состав Политбюро и даже «пятерки». О советской дипломатии предвоенного времени В.М. Молотов говорил, что это была «централизованная дипломатия», когда «все было в кулаке сжато у Сталина, у меня», но, понятно, «решающую роль сыграл Сталин…»{309}.
О предвоенной внешнеполитической стратегии Советского Союза можно предметно судить, обратившись к докладам Сталина на XVII и XVIII партийных съездах в январе 1934 и марте 1939 г., при сопоставлении международных разделов которых выявляется определенная последовательность.
Разделы построены одинаково — на противопоставлении «двух миров», капитализма и социализма. В 1934 г., охарактеризовав экономическое и политическое развитие в капиталистических странах как сопровождающееся потрясениями и военно-политическими катастрофами, Сталин заявил, что СССР «стоит отдельно, как утес, продолжая свое дело социалистического строительства и борьбы за сохранение мира»{310}. В 1939 г., обозревая пройденные пять лет, Сталин верен себе: «Для капиталистических стран этот период был периодом серьезных потрясений как в области экономики, так и в области политики… Для Советского Союза, наоборот, эти годы были годами его роста и процветания…»{311}.
Что следует из того, что внешнеполитические разделы докладов Сталина на партийных съездах 1934 и 1939 гг. в вопросах войны и мира мало чем отличаются друг от друга? Почему принципиальные антикапиталистические положения первого доклада повторены во втором? Что все это означает?
Во-первых, рефрен обоих отчетных докладов (впрочем, как и докладов на предшествующих съездах) — «мы и они», «социализм и капитализм» — выдавал классовое, то есть ограниченное мышление Сталина в подходе к вопросам международных отношений. Подходе, основанном на концепции «общего кризиса капитализма», чреватого, по его мнению, все более удлиняющимися экономическими кризисами и участившимися «империалистическими» войнами, ведущими к историческим изломам.
Во-вторых, это означало неизменность «генеральной линии» советской внешней политики с ее устремленностью к целям, отвечающим своеобразно понимаемым интересам Советского Союза, а потому, как считалось, отвечающим и интересам дела мирового социализма, означало постоянство курса этой политики на достижение ее классово-имперских целей.
Линия на противопоставление «двух миров», упор на «враждебное капиталистическое окружение» указывают на то, что, несмотря на объявленную в середине 1930-х годов Советским Союзом свою приверженность политике коллективной безопасности, сталинское руководство практически не видело особой разницы между фашистскими и нефашистскими государствами. В капиталистических странах, говорил Сталин в 1934 г., господствующие классы «старательно уничтожают или сводят на нет последние остатки парламентаризма и буржуазной демократии»{312} (положение, развитое им в речи на XIX партийном съезде в 1952 г.). Указывая на обострение мировых противоречий (японскую оккупацию Маньчжурии, выход из Лиги наций Германии и Японии, гонку вооружений), Сталин пояснял: подобно тому, как буржуазия «вынуждена прибегнуть во внутренней политике к террористическим методам управления», во внешней политике она «вынуждена прибегнуть к политике войны»{313}. Его вывод свелся к тому, что «дело идет к новой империалистической войне»{314}. В середине сентября 1938 г., предвосхищая пагубные последствия Мюнхена, Сталин объявит, что «вторая империалистическая война на деле уже началась», а в марте следующего года на партийном съезде скажет о своем ожидании ее перерастания в «войну всеобщую, мировую».
С империалистическими войнами и вызванными ими социальными потрясениями, как видно из материалов партийных съездов 1930-х годов, Сталин недвусмысленно связывал успехи дела мирового социализма. Вот несколько его высказываний на этот счет. Если «буржуазия будет искать выхода в новой империалистической войне», то пролетариат «будет искать выхода в революции» (июнь 1930 г.){315}. Новая империалистическая война «наверняка развяжет революцию и поставит под вопрос само существование капитализма в ряде стран, как это имело место в ходе первой мировой войны». Если же «господа буржуа» организуют войну против СССР, то «они на другой день после такой войны не досчитаются некоторых близких им правительств…» (январь 1934 г.){316}. Наконец, за полгода до немецкого нападения на Польшу и начала Второй мировой войны Сталин в качестве одной из причин англо-французской политики умиротворения Гитлера назвал боязнь западных буржуазных политиков, что новая мировая война, по примеру первой, «может повести также к победе революции в одной или в нескольких странах» (март 1939 г.){317}.
