Читаем без скачивания Вверх по течению - Дмитрий Старицкий

А поезд все стучал колесами, как метроном, оставляя по дороге драгоценные минуты нашего наслаждения, когда извивающаяся подо мной женщина смотрела на меня глазами новорожденной.

Наконец она издала последний протяжный стон и как бы нехотя выпустила меня из своего лона.

Продышавшись, сообщила, захлопнув глаза длинными пушистыми ресницами, настолько черными, что не нужна им была никакая тушь:

— Всегда желала лечь под героя. А по жизни встречались либо брехуны, как мой муж, либо настолько калечные, что для постельных утех совсем не годились. Да и кого можно встретить в санитарном поезде — только раненых и увечных. Спасибо тебе, герой, за исполнение девичьих грез.

Я, ласково поглаживая плоский девичий животик, другой рукой нежно вывернул из ее кулачка свое оружие. И с облегчением выдохнул. Идиот, надо было хотя бы патроны вынуть заранее, а то стрельнула бы она в порыве страсти… и… даже думать не хочется, что могло бы случиться.

— Одевайся и иди на свое место, — заявила девушка, по-прежнему не открывая глаз. — Сюда в любой момент могут прийти.

Я натянул кальсоны и брюки, так и оставшиеся висеть все это время на сапогах. Огляделся в поисках остальной своей одежды. По всему большому купе раскиданы предметы дамского туалета. Я и не подозревал, что их так много в это время. Наконец нашел свою нижнюю рубашку, китель, портупею и быстро оделся.

Девушка так и оставалась полулежать на кресле, не открывая глаз. Ее пробило на негу.

— Поцелуй меня и иди, — томно заявила незнакомка, которая так и не открыла мне своего имени.

Я выполнил ее просьбу, ощутив на кубах соленый привкус свежей крови, и она с охотой ответила на мой поцелуй и с сожалением оторвалась от моих губ.

— Встреч со мной больше не ищи… мой герой.

Выйдя в коридор, я осторожно прикрыл за собой дверь купе.

Переходя через вагонные тамбуры, овеваемый встречным потоком воздуха из широких щелей, я впервые в жизни захотел закурить.

Паровоз протяжно загудел где-то впереди состава.

Я без сил плюхнулся на облюбованную ранее полку.

Что это было?

Укрепрайон раскис везде, кроме тех участков, которые приходились на хвойные леса с песчаным грунтом, там было хоть и сыро, но вполне терпимо — лишняя вода уходила в почву, оставляя слой жидкой грязи всего в несколько сантиметров. А вот там, где окопы были вырыты в суглинках или вообще в глине, — совсем беда.

Хорошо еще, что из-за плохой погоды наступило затишье на фронте. Ни наши войска, ни враг никаких резких телодвижений не делают, даже беспокоящего огня не ведут. Все дружно углубляют окопы дренажными канавами и водосборными колодцами. Чинят то, что было разрушено артиллерией.

Дивизия, что по приказу высшего командования заняла укрепрайон, стояла тут насмерть, но сама вперед не лезла. Ее боевая задача была второстепенная — не дать обойти форты на линии железной дороги. Вот они и стояли по колено в воде. Блиндажи залило. Личный состав успел обовшиветь. Смены войск в поле не происходило четыре месяца подряд. Бардак…

Вахрумка по приезду на место, едва соскочив с патронной двуколки, сразу пошел представляться местному начальству.

Я же самостоятельно прошарился по окопам с местными унтерами, потом пил с ротным фельдфебелем в его блиндаже привезенный мной пунш. В результате Вахрумка о действительном положении дел знал не более четверти мной собранных сведений. Я солдатам свой. Первый награжденный на этом месте. Не фон-барон какой, такой же крестьянин, как и они. Чего меня стесняться? Так что языки солдат при мне не зажимались, как при опросах Вахрумки в присутствии их ротных командиров.

Да и Вахрумку больше интересовал не солдатский быт, а тактическое применение инженерных сооружений. Зря он так… Еще месяц, и накопится в людях усталость. Солдатам осточертеет эта грязь, сырость и отсутствие нормального отдыха, и тогда разное может случиться.

Однако опыта окопной войны тут пока не было. Ни у кого. Чтобы что-то менять, надо на собственной шкуре ситуацию прочувствовать. Восточные генералы, усвоив опыт применения шрапнели, больше не кидают солдат в атаку батальонными колоннами, как в самом начале войны. Но вот гнать их на убой под пулеметы плотными цепями у них пока здорово получается. Генералы, видно, считают, что у царя людей и так много, а бабы еще нарожают.

Результатом инспекции стали дополнения в нормативы устроения брустверов, окопов и блиндажей. Обустройство пещерок в стенках траншей для складирования боеприпасов и сбережения их от сырости. Оформление стрелковых ячеек, выдвинутых из общей траншеи, подсмотренных у толковых пехотинцев: со ступенькой, бермой и пробитым сектором обстрела непосредственно в земляном бруствере. Солдатское творчество по улучшению позиций под себя казалось неисчерпаемым.

Давнее тактическое утверждение Вахрумки, что такие укрепления необходимо строить всегда и везде на возвышенности, уступая врагу любые низины, подтвердилось на практике. Полковые разведчики сообщили, что в окопах восточной армии, в низине, воды уже по пояс, а все пространство вокруг стремительно превращается в подобие мелкого болота. Окружающие же наши позиции вековые болота, по словам местных хуторян, проходимыми станут только после больших морозов. И то не везде.

По собственной инициативе пехота установила не только третий ряд кольев колючей проволоки, как предписывало наше «Наставление», но и четвертый. Была бы проволока, они бы и пятый ряд поставили.

— Мы тут за это время выдержали около полусотни атак, — устало заявил нам командир дивизии полковник Торверт, принявший нас в обшитом досками сухом штабном блиндаже в лесу. — С десяток атак было очень массированных. Против полка враг кидал на прорыв дивизию. Только проволока и пулеметы спасли нас от разгрома. Два раза приходилось частным образом договариваться с противником о перемирии, чтобы враг убрал от наших позиций трупы своих солдат. Очень уж смердело. Настолько, что я опасался эпидемии. Мы даже им помогли в этом деле своими силами. Но я бы хотел, чтобы вы поставили перед командованием вопрос о том, что два пулемета на полтора километра фронта — это мало. Я гарантирую, что если у меня будет по пулемету на каждые полкилометра фронта, то никто мою оборону не прорвет. И требуется пулеметы облегчать.

— Применяли против вас какие-либо снаряды, кроме шрапнели? — задал вопрос Вахрумка.

— Слава ушедшим богам, пока нет, — был ответ. — Только шрапнель.

В дивизионном лазарете в глубине хвойного бора старый врач в прожженном у костров халате настаивал на немедленной смене дивизии и отправке ее в тыл на санобработку, а то у него уже имеется два случая сыпного тифа. Если дивизию не сменить, то тиф ее выкосит и без вражеской артиллерии.

Показал он нам полевую вошебойку-прожарку, которую сделали санитары его из старой бочки.

— Конечно, краска на ткани выжигается, и мундиры теряют свой вид, но видели бы вы сплошные «кольчуги» из белесых платяных вшей на груди и животе солдат… Здоровье важнее внешнего вида. А баня у нас примитивная — вон в той большой палатке. Только что обмыться слегка теплой водой. Мыла простого и того не хватает. Жгу лес на щелок.

Я отловил Данко и потребовал, чтобы он сфотографировал «волшебную» вошебойку и полевую баню. И солдата, особо завшивленного, доставленного с передового пулеметного ДЗОТа. Начальству лучше один раз увидеть, чем сто раз слушать наши объяснения. Так что половину своего запаса фотопластинок Данко использовал по нашим указаниям.

Солдаты поначалу, увидев фотографа, старались позировать с бравым видом, но потом привыкли к его присутствию и вели себя как обычно, чему Данко радовался как ребенок, утверждая, что так фотоснимки выглядят «как живые».

Уезжали обратно мы в удрученном настроении. Если война продлится в позиционном тупике еще больше года, то у людей произойдут необратимые изменения психики. Этот вывод также надо было отразить в докладе по инспекции, как и то обстоятельство, что войска в полевых укреплениях необходимо регулярно сменять.

Ночевки в сырых палатках холодной осенью, хоть и в лучших условиях, чем в блиндажах у солдат, не остались без последствий. Домой все трое ехали, путаясь в соплях, при этом испытывали большое облегчение, несмотря на полную неприспособленность для людей отведенной нам теплушки поезда — подвозчика боеприпасов. Отнимать места в санитарном поезде у раненых и больных Вахрумка посчитал бесчестным поступком. Или тифа боялся.

Да и ехать тут всего ничего…

Как бы там ни было, добром такая командировка не кончилась. Я и Вахрумка слегли с жестокой простудой, а вот «шибздику» как с гуся вода. Только нос потек. И пока мы валялись с высокой температурой, он пек свои комиксы в королевской газете. Волшебная сила искусства, не иначе…