Читаем без скачивания Ленин - Антоний Оссендовский

В это время Ленин созвал съезд партии в чешской Праге с целью обсуждения подходящей тактики для политических обстоятельств. Перед началом заседания он получил зашифрованное письмо. Прочитал его и улыбнулся загадочно.

На съезде приблизился к нему незнакомый человек и, поглядывая подозрительно, произнес:

– Раз познакомиться с вами, товарищ! Я делегат социалистических левых в Государственной Думе. Говорил написанные вами речи…

– Малиновский? – прервал его Ленин.

– Да! – подтвердил незнакомец.

– Полагаю, что хотели бы поговорить со мной наедине… – шепнул Ленин.

– В самом деле… хотел… – начал Малиновский.

– Не здесь! – встряхнул головой Ленин. – Придите ко мне сегодня вечером. Будем одни… С глазу на глаз лучше говорить. Правда?

– Дело ясное, что легче! – согласился он. – Приду к вам, Владимир Ильич.

Около полуночи появился он в комнате Ленина и беспокойным взглядом шарил по всем углам.

– Вижу, что вам что-то важное нужно сказать! – усмехнулся Ленин. – Говорите смело, никто нас не подслушает.

Они уселись и наклонились головами друг к другу, как два заговорщика.

– Произошла одна неприятность… – начал Малиновский неуверенным дрожащим голосом. – Товарищи утверждают, что имеют причины… причины…

– Что служите на два фронта: революции и полиции! – закончил за него Ленин.

– Это уже знаете? – спросил он, с удивлением и тревогой глядя в сверкающие зрачки Владимира.

Тот молчаливо кивнул головой и ждал, не опуская взгляда с беспокойно бегающих глаз гостя.

– Клевета! Несправедливость мне делается, Владимир Ильич! – воскликнул он и ударил себя в грудь. – Знаете, что был я меньшевиком, но постепенно, после долгих наблюдений и размышлений, перешел к большевикам и надежно выполняю ваши указания, товарищ!

– Хватит! – прошипел Ленин. – Ни слова больше! Знаю все, «товарищ Роман». Все! От вашей обычной первой кражи и последней, со взломом, за что были посажены в тюрьму, до тайных разговоров с шефом жандармов Курловым и с Белецким из департамента полиции!

Малиновский вскочил и протянул руку к карману. Ленин засмеялся дерзко.

– Оставьте револьвер в покое! Ничто вам не угрожает со стороны нашей партии… пока что, – шепнул он. – Вы нам нужны, так как только вы один… с согласия департамента полиции можете безнаказанно произносить в Думе то, что мы вам подскажем. Для партии безразлично, кто выражает наши мысли: учтивый социалист или подлый провокатор. Главное для нас то, чтобы Россия слышала, что мы думаем и к чему стремимся.

Роман Малиновский.

Фотография. Начало ХХ века

Товарищ Роман молчал. С удивлением и недоверием глядя на Ленина, который улыбался ему приветливо и продолжал дальше:

– В течение всего времени сотрудничества с нами мы будем защищать вас от всяких обвинений. Если же вы начнете от этого увиливать…

Владимир встал и подошел к Малиновскому, коснулся его кармана и произнес:

– Револьвер и даже целый корпус жандармов вас не спасут, товарищ. Пропадете с того дня, в который центральный комитет партии выдаст на вас приговор смерти. Но пока что, будьте спокойны! Совершенно спокойны!

Расстались они, крепко пожимая друг другу руки и разговаривая доброжелательно.

Едва за провокатором закрылись двери, из шкафа выскользнул Зиновьев, а из-под кровати выполз Муралов, старый партийный работник. Они смеялись тихо и говорили Ленину:

– Ну и забили ему, Ильич, гвоздь в голову! Ха, ха, ха!

Владимир стиснул губы и шепнул:

– Вредитель это и последний негодяй, однако, партия имеет от него больше пользы, чем опасности. Мы должны его беречь всякими способами. Выболтает нам когда-нибудь все, что захотим знать, а позже наступит… ликвидация…

– Смерть? – спросил Зиновьев.

– Такие не должны жить долго, – с мягкой улыбкой ответил Ленин. – Запомните только хорошо этот день, так как, быть может, будете вынуждены засвидетельствовать мой разговор с провокатором и с вами.

В молчании они кивнули головами.

– Хочу ввести Малиновского в ЦК партии; обеспечьте единогласное избрание его на завтрашнем конгрессе! – добавил Владимир.

Снова кивком головы они подтвердили приказ вождя. Не было у них никаких сомнений, ни колебаний. Все же направлялись к цели, какую поставила себе партия. Для нее готовы были отдать жизнь… свою и других, хотя бы истребив половину всего человечества Был это высший наказ. Для них – лучезарный идеал, а для врагов – мрачное злодеяние.

Глава XIII

Буря приближается! Едва упали эти слова, буря разбушевалась. Буря в горах – яростная, огненная, шумная, многоголосая буря! Родила ее черная туча. Та, которая с рассвета поднималась на востоке. При первых лучах солнца была она как туман над болотом. В полдень выросла в ужасную груду желтоватых мутных облаков, сплывающих с побелевшего неба. Перед заходом солнца отвердела она в темное полотнище с пятнами белых, быстро мчащихся облаков. В этот час пурпурных сумерек свисала она черная, как траурная темная ткань, придавив все восточное пространство небо. Еще ждала в неподвижности, как беременное чудовище, немое от страха родов. Аж завыла от боли, терзающей чрево. Испустила могучий вздох. Согнула своим дыханием ветви деревьев и зарябила серебряными лентами потоков. Скрутила щупальца, распростертые безвольно, выпятила грудь и гаркнула голосом непомерной муки.

Стон отчаянного ужаса провалился в ущелья татранских гор, побежал разбушевавшимся потоком, хлестал и дергал скальное русло. С грохотом катились камни, обваливались лавины осыпей, плескали и выбегали на крутые берега взволнованные потоки и встревоженная струя реки, которая была как кровь в последних отблесках солнца.

Разодранное чрево тучи выронило огненный плод – змеиные спирали молний.

Рожденные минуту назад, уже яростные, вонзали они жала в вершины гор, падали в долины, сбрасывали толстые стволы деревьев, ломали крепкие ветви, обливали пламенем кровли горных приютов. Их рычанью вторили горы громыханьем скатывающихся валунов, треском ломающихся елей и могучим эхом.

Разбушевалось оно, разгорелось. Словно подхваченная страхом косуля, перескакивало долины и бежало вершинами в панике. Скатывалось на дно глубоких теснин, мчалось вслепую, ударялось в свисающие края скал, сдерживалось на бегу вспененными потоками и где-то далеко, под стеной черных елей, пропадало на опустелых пастбищах.

Туча снова вздохнула и начала дышать раз за разом от великой боли, в муке отчаяния. В шуме, свисте, вое, вопле чудовищного дуновения все голоса утонули. Молнии падали проворным змеиным движением, без звука; пугливое эхо онемело.

Только грудь дышала тяжело, разрываемая извлеченным стоном.

Это могучее дыхание положило вповалку черную полосу леса, толкнуло к пропасти песчаную лавину, сбросило лежащие с древних времен обломки скал, обросшие мхом и горной сосной, но не облегчило беременного чрева. Вылило оно струи воды с неизвестных глубин; расплылось в слезах, наполнило с верхом берега русел потоков, смыло и понесло среди воронок и пены сорванный дерн, кусты, куски лугов и застывшее в диком ужасе небольшое стадо овец.

В слезном рыдании начало оно дрожать, разбрызгало, растопило беременную тучу и с последними струями дождя упало на перепуганную землю. На западе тонкой черточкой обозначилась непогасшая вечерняя заря. На освободившейся теплой пелене неба зажглись звезды.

Два человека, прятавшихся под свисающей скалой, вышли на тропу и охватили взглядами далекие, тонущие в мягком мраке долины и горы.

– Понял все! – воскликнул один.

Поднял к небу сильное одухотворенное лицо и полной грудью вдохнул душистое дуновение гор.

– Понял все! Намереваешься в прах и ничто обратить беззаконие поколений, на руинах и пепелищах построить храм свободного человечества. Вижу как наяву мою родину, направляемую ничем не связанным духом. Предчувствовал в дрожаниях души это горячее время, так как обращался к братьям:

Тлели в груди моей раскаленные угли,Материал искр так богат,Что осталось только поддать в топку,И пламя охватит миры.Пылай, лицо… Пусть гибнетВ этой страшной искр вьюге.Вышли бы из нее в целостиНаши истосковавшиеся души….

Поднял руки, во вдохновении охватывая всю землю, и воскликнул:

– Ленин! Ленин! Великим пророком ты являешься, учителем, мессией людей угнетенных!

Тот, которому разгоряченный поэт бросал слова восторга, покачал голым, округлым черепом, сощурил брови и ответил хрипло:

– Согласен! Мой приход пророчествовал сто сорок лет назад другой бунтовщик, борющийся за счастье угнетенных… Пугачев! На эшафоте бросил он палачам пророческие слова: «Я не орел, только птенец орла; орел парит еще под облаками, но нападет, нападет!». Вот, напал!