Читаем без скачивания Дату смерти изменить нельзя - Сергей Донской

– Перец, – пробормотал Пьо.

– Да прекрати ты меня потчевать! – вспылил Бондарь, которому становилось все труднее контролировать свои эмоции.

– Перец в мешочке, – услышал он, – самый острый из всех, что существуют на свете. Молотый чили.

Корейцы, удерживающие Лиззи, вопросительно посмотрели на своего главаря. Тот выставил ладонь, давая понять, что спешить пока не следует. Обратил разрезы своих черных глаз на Бондаря и пояснил:

– Если посыпать ранку на теле этим перцем, то ожог в сравнении с этим покажется детской шалостью. Сосчитай, сколько порезов на животе Лизы. – Пьо покачал головой. – Ей не позавидуешь. Такая нежная кожа…

– Я взял деньги и получил поручение, – сказал Бондарь. – Мне было велено прийти в этот чертов ресторан и заказать сыр с йогуртом. Я не думал, что это может оскорбить корейцев.

– Нас трудно оскорбить, – философски молвил Пьо. – Мы привыкли скрывать свои истинные чувства.

– Да, этого у вас не отнять…

– У нас ничего не отнять, русский. Продолжай.

– Дальше все просто. – Бондарь умышленно сунул в рот сигарету не тем концом и выругался, сплевывая табачные крошки. – Вернее, мне казалось, что все будет просто.

– Я слушаю, – сказал Пьо, уставившись на притихшую Лиззи. В его взгляде не было и сотой доли того вожделения, которое полыхало в глазах подручных. Это был взгляд стервятника, знающего, что рано или поздно он получит свою добычу.

– Сделав заказ, – продолжал Бондарь, – я должен был посидеть еще немного, а потом покинуть ресторан.

– Так.

– Дойти пешком до самой набережной…

– Так.

– Повернуть обратно и проделать маршрут в обратном направлении…

– Так.

– Дальше все.

– И за такую ерунду тебе заплатили тысячу долларов? – удивился Пьо.

– Пока что я получил только задаток, – мрачно сказал Бондарь. – Вот деньги. – Он выложил на стол сотенную купюру, позаимствованную у Лиззи.

– Маловато.

– Была еще одна такая же бумажка, но…

– Прогулял, – подсказал Пьо.

– Было дело, – сокрушенно признался Бондарь. – Встретил Лизу, и началась у нас такая болтанка… Баллов на девять, не меньше.

– Тебе известно, зачем ты должен был явиться сюда, а потом гулять по городу?

– Вчера не думал об этом. Сегодня догадываюсь. – Бондарь закурил, делая короткие, жадные затяжки. – Меня использовали в качестве наживки. Эти сволочи хотели проследить, кто станет следить за мной после того, как я произнесу пароль. Вот же попался! – Кулак Бондаря врезался в согнутое колено. – Сам сунул голову в петлю, да еще Лизку прихватил. Не удержался. Соскучился по бабам в море, понимаешь?

– Не понимаю, – холодно ответил Пьо. – Мы, корейцы, никогда не совершаем глупостей из-за женщин.

– Завидую, – искренне произнес Бондарь.

– А вот я тебе нет.

– Самое главное забыл! – Восклицание сопровождалось хлопком по якобы бестолковой голове. – Эти двое! Они должны ждать меня поблизости.

– Зачем? – оживился Пьо.

– Чтобы расплатиться, когда я сделаю петлю и вернусь, – сказал Бондарь.

– Это вряд ли.

– Почему?

– Подумай сам, глупый, – улыбнулся с чувством превосходства Пьо. – Допустим, ты вышел из ресторана и отправился в сторону набережной. Допустим, я или кто-то из моих людей отправились за тобой следом. Все, мы засветились! – По лицу Пьо пробежала тень. – А этого допустить никак нельзя.

– Из-за чего хоть переполох? – спросил Бондарь, деликатно гася окурок на влажном донышке чашки. – Сыр какой-то, йогурт… Шпионские страсти?

– Не твое дело.

– Молчу, молчу.

– Ты замолчишь не раньше, чем я тебе прикажу, – ощерился Пьо. – Где эти двое? Как выглядят?

Не испытывая ни малейших угрызений совести, Бондарь описал Шона и Джула, их машину, предупредил, что эти ребята вооружены и наверняка очень опасны.

– Мы проверим, – процедил Пьо, но Бондарь понял, что первый раунд выигран. Мешочек с перцем исчез в том же кармане, откуда появился. Лиззи позволили встать и привести себя в порядок. Один кореец, пошептавшись с главарем, удалился. Оставалось лишь гадать, чем закончится его местная командировка. Вариантов было несколько, но сработал один. Какой именно – стало ясно, когда в отдалении приглушенно громыхнуло. Это был не первый майский гром. Бондарь не питал иллюзий на сей счет. Уж кому-кому, а ему частенько доводилось слышать взрывы.

Когда в переулке прогремел раскатистый взрыв, заставивший иномарку норовисто взбрыкнуть крупом и вновь обрушиться на все четыре колеса, улица совершенно преобразилось. В небо взмыли переполошившиеся птицы, на тротуары посыпались осколки выдавленных воздушной волной окон, пятеро или шестеро случайных прохожих дружно втянули головы в плечи и ахнули, после чего один мужчина, прикрывая голову, упал ничком на асфальт, а какая-то женщина, истошно визжа, бросилась наутек.

Лишь один человек, находившийся в дальнем конце переулка, не поддался общей панике – стройный, худощавый юноша, наблюдавший за происходящим так, как если бы перед ним развертывались события давным-давно виденного боевика. Внешность юноши выдавала в нем азиатское происхождение: иссиня-черные жесткие волосы, оливковый цвет кожи, изъеденные чаем зубы, пара неподвижных угольных глаз, отражающих внутренний мир не лучше, чем выпуклые спинки жужелиц. Момент взрыва юноша пропустил, потому что высматривал какие-либо настораживающие признаки в поведении окружающих. А когда полыхнуло, любоваться уже было нечем. Пассажиры иномарки превратились в обугленные трупы, тлеющие лохмотья их одежды порхали над ревущим пламенем, оседали на асфальт, газоны и провода.

Верещали, квакали противоугонные сирены припаркованных неподалеку автомобилей, отовсюду неслись встревоженные возгласы, кто-то вызывал по телефону пожарных и милицию, кто-то просто размахивал руками или вертел головой по сторонам, надеясь увидеть продолжение.

Среди всеобщего переполоха, разноголосого гвалта и бестолковой беготни, лишь один азиатский юноша проявлял полное спокойствие. Если бы кому-нибудь вздумалось отвлечься от созерцания небольшого, но красочного пожара, чтобы заглянуть в лицо виновнику переполоха, то этот кто-то был бы здорово озадачен. Он увидел бы перед собой человека, полностью убежденного в правоте своего дела. Ни проблеска сострадания во взгляде, ни тени сомнения на гладком лице: «Корея – превыше всего», – эту простую и ясную мысль вдалбливали в голову юноши чуть ли не с рождения, и он усвоил ее, как усваивают непреложную истину.

Японцы, американцы и русские препятствовали величию Страны утренней свежести, поэтому они являлись заклятыми врагами. «Запад» – это общее понятие тоже было враждебным. Несмотря на то что юноша долгое время прожил за пределами родины, он не обрусел даже на десятую часть своей загадочной азиатской души. Его преисполняла вера в собственную исключительность, его переполняла обида по отношению к тем, кто не желал признавать эту исключительность. Поскольку неуважительное отношение к Корее и корейцам позволяли себе во всем мире, то весь этот мир представлял собой враждебный лагерь. Ненависть по отношению к нему была расчетливой и холодной. Никакой слепой ярости, никакого явного презрения или негодования. Да и зачем пылкие чувства осоту, мало-помалу отвоевывающему жизненное пространство у иных, чужеродных культур? Они только мешают делу. Общему делу. Великому. Юноша, взорвавший автомобиль с двумя пассажирами, не испытывал ни малейших угрызений по этому поводу, поскольку это было для него так же просто и естественно, как уничтожить грызунов, клопов или жучков-древоточцев, приносящих родине один сплошной вред. Еще Ким Ир Сен сказал: «История нашего государства насчитывает пять тысяч лет; неудивительно, что за такой длительный срок мы нажили себе врагов больше, чем любая другая цивилизация». Юноша знал это высказывание и воспринимал его как непреложную истину. В учебнике истории, по которым обучались российские корейцы, утверждалось, что чуть ли не все Восточное полушарие принадлежит им по праву. Автор именовал корейцами все алтайские народы Дальнего Востока – чжурчженей, тунгусов, киданей, маньчжур. Японское море в учебниках фигурировало под названием Восточно-Корейского, Сахалин выдавался за бывшую северную провинцию Кореи, страницы пестрели намеками на «незаконную оккупацию» и необходимость восстановления «исторической справедливости».

Каждый честный сын своей великой родины восстанавливал историческую справедливость всеми доступными ему способами.

Вот почему корейский юноша равнодушно повернулся спиной к пылающему автомобилю и зашагал прочь, не обращая внимания на сбегающихся отовсюду людей. Он надеялся повидать на своем веку пожарища куда более грандиозные, чем то, которое взбудоражило затрапезный переулок Владивостока. Тем более что атомные бомбы уже ждали своего часа.