От этих страшных слов, сказанных с обыденным равнодушием, казалось, застыл воздух. Айлиша помертвела. Непослушные губы сами собой прошептали:
– Я целитель. Не убивец.
– А что делать будешь, целитель, с тем, кого и спасти нельзя, и в живых не оставишь? – вздохнул крефф. – Как дашь легкую смерть? И чтобы мгновенная, без мук.
– Не знаю. Убить не смогу. Я всякий раз со двора убегала, когда мать птицу резала. А уж когда скотину забивали, и говорить нечего. Седмицу болела потом, мясо видеть не могла, – упрямо мотнула головой девушка. – Все надо мной смеялись. За блажь держали. Не смогу я.
– Дура, – сказал, как выплюнул, одноглазый. – Когда же ты в ум-то войдешь, а?
И, подтолкнув упирающуюся лекарку, так и заставил идти в покойницкую.
До самой ночи Айлиша зубрила урок, запоминая, где на человеческом теле самые уязвимые места. Ихтор был зол в учении, спуску не давал. Хочешь не хочешь, все затвердишь.
А на следующий день Майрико наставляла послушницу делать отраву, что за мгновение способна остановить стук сердца или заставить человека гнить заживо. Рассудок послушницы отказывался понимать, как лекарь может отнимать жизни? Да и видано ли, чтобы целитель был еще и убийцей? Все ее естество восставало против этого. Впервые девушка горько сетовала на свой Дар, впервые задумалась – хочет ли постигать науку? Может, напрасно она мечтала о Цитадели? Может, ее удел – заменить Орсану и занять ее место деревенской знахарки? Поди пойми.
…Через три ночи в Цитадель пришел обоз. Страшный был тот обоз. Не звенели бубенчики, не ржали весело, почуяв близкий отдых, лошади, не слышно было оживленных голосов приезжих.
В мертвой тишине храпящие кони вволокли во двор двое саней. И тянулся за ними темный, почти черный след. Возницы, охрипшие от криков, обессилившие, валились на снег без памяти, лошади, все в хлопьях пены на мокрых боках, ржали, били копытами, боялись подпускать к себе людей.
Двор крепости сразу же наполнился сиянием факелов, заметались тени…
– Ну, ну, – негромко приговаривал Фебр, осторожно приближаясь и ловя узду.
И тут же притягивал к себе исстрадавшуюся лошадиную морду, гладил, успокаивал. Но все равно копыта тревожно переступали в изрытом снегу; конь шарахался, пугаясь резких звуков, а бока подрагивали.
– Выпрягай, выпрягай! Они от запаха крови одурели, – кричал парень кому-то из младших выучей.
Вокруг саней сновали старшие послушники и креффы. С лестницы, где Айлиша стояла в наспех наброшенном кожухе, ей была видна Лесана, которая помогала стаскивать с обоза тела и трудилась наравне с мужиками. И вдруг выученица Клесха побледнела, прижала окровавленную руку к лицу. Айлиша вгляделась. Молодой парень, изодранный до костей. Кусок мяса. Как только лицо цело осталось?
Лесана обвела помертвевшим взором двор и почему-то из всех целителей увидела только стоящую на возвышении подругу.
– Сюда, сюда! – истошно закричала она, размахивая руками. – Айлиша!
Лекарка метнулась на зов, поспешно засовывая руки в рукава. Пробежала мимо трясущегося возницы, которого кто-то из младших поил горячим питьем. Мужик лет сорока с всклокоченной, торчащей во все стороны бородой тряским голосом говорил, стуча зубами о край кружки:
– Чуть опоздали до заката-то, дерево поперек дороги лежало. Пока оттащили, пока дальше тронулись, уже и смерклось. Да ходу-то всего верста! А тут они как полезли со всех сторон! Ратоборец наш бился, да куда там. Меня только оберег и спас. А ведь чуть опоздали до заката-то…
Целительница не поняла, кто опоздал, что за дерево… Она проталкивалась к Лесане.
– Что? Живой?
– Помоги! – Подруга вскинула глаза. Она стояла на коленях в снегу, удерживая голову молодого ратника. – Он живой еще. Помоги!
Девушка опустилась рядом. Неприметное лицо со сломанным носом… Вои все почти в шрамах и увечьях, странно, что Хранители берегли Лесану, не изуродовали покуда.
– Помоги. Он… он с обозом ехал, в котором мама моя приезжала. – И Лесана залилась слезами, не умея объяснить свое беспокойство о чужом человеке.
Но отчего-то юной целительнице стало ясно: плачет подруга не потому, что полюбился или приглянулся ей парень, а оттого, что сейчас держала Лесана на коленях свою судьбу. И видела ее воочию. Как ее, такую же изодранную, привезут однажды к людям. И некому будет оплакать, некому пожалеть. Упокоят. И забудут.
– Да, да, – забормотала Айлиша, ощупывая лицо и голову парня. – Сейчас, сейчас…
– Ты чего тут копошишься, а ну, быстро в башню! – рявкнул незаметно подошедший Ихтор. – Людям помощь нужна.
Послушница подскочила и только сейчас разглядела, что на вкатившихся во двор санях лежали вперемежку с мертвыми живые. Изорванные, окровавленные. Услышала она и глухие приказы, отдаваемые Майрико:
– Этого в мертвецкую, к вечеру в оборотня переродится, этого в покойницкую, на нем целители еще поучатся. Этих в лекарскую. Донатос, ныне вот этих упокоить надо, чтобы не поднялись.
– Этого в покойницкую. Не жилец, – сухо говорил Донатос, осматривая еще дышащих, еще все понимающих, но уже… мертвых людей.
До мозга костей продирали крики и стоны раненых. Айлиша застыла, в растерянности озираясь. Все вокруг были при деле. Фебр, оскальзываясь в сугробах, бежал в лекарскую, нес на руках окровавленную девушку. Следом двое учеников из младших тащили возницу, закинув руки мужика себе на плечи, не давая наступить на изгрызенную ногу. Лесана помогала Клесху и Озбре поднимать изодранного ратоборца, спешила рядом, придерживая безвольно мотающуюся голову с белым-белым лицом. Майрико продолжала распоряжаться, куда нести раненых, а куда мертвых. И только Айлиша стояла посреди этого крика, темноты, огней, крови и боли, наблюдая за происходящим с каким-то отрешенным ужасом.
Хотелось, как воробью, забиться под стреху и спрятаться от всего мира. А еще лучше – улететь домой, чтобы никогда больше этого не видеть. Но чаяния ее растаяли как дым. Открылась дверь, и на крыльцо Башни целителей выскочил злой, как голодный упырь, Ихтор. Ни слова не говоря, схватил окаменевшую девку за ухо и потащил внутрь.
Айлиша пыталась брыкаться, оседала в жестоких руках, упиралась, плакала, умоляла, но крефф, ни слова не говоря, отвесил ей подряд две тяжелые пощечины и поволок в лекарскую. И страшно было его молчание. Пугало до оторопи. Зашвырнув девушку в просторную залу, наставник подтащил ее к лежащему на столе окровавленному телу. Телу, что совсем недавно было молодым, сильным…
В изголовье стояла Лесана, удерживала в ладонях голову медленно умирающего воя. С ужасом Айлиша увидела, что от ладно скроенного парня мало что осталось – живот разорван, сплошное кровавое месиво. Руки и ноги изгрызены. Люто бился ратник. До последнего защищал людей, но не совладал. Как жив еще был, лишь Хранители ведают.
– Ну, давай, целительница, говори, что делать будешь: лечить, когда вылечить нельзя, или милосердие явишь? – прошептал на ухо крефф.
Рядом зло всхлипнула Лесана, которой было стыдно плакать, но которая не могла побороть себя, глядя, как медленно и неотвратимо уходит из молодого тела жизнь.
– Лечить, – выдохнула Айлиша и опустила на грудь парня засветившиеся голубым огнем руки.
– Лечить так лечить, – кивнул Ихтор и отошел в сторону.
Сколько оборотов Айлиша простояла, вливая в обережника Дар, она не знала. Но только Дар утекал впустую. Душу целительница держала, а тело умирало. Бескровный, коченеющий парень вдруг, как в далеком детстве, позвал мать.
Тихо-тихо, едва слышно, одними губами: «Ма-ма…»
Горько в голос разрыдалась Лесана, впервые наблюдавшая смерть.
– Хватит! – У Ихтора кончилось терпение. – Чего мучаешь парня? Для того он до смерти бился, чтоб ты тешилась? Из него вся кровь уже вытекла, руки и ноги ты ему новые не пришьешь взамен обглоданных. Хватит измываться, дай вою умереть спокойно!
– Не смогу я… – размазывая слезы по щекам, заскулила Айлиша.
– Сможешь, – резко ответил крефф. – Я помогу. Вспоминай, чему учил.
