Тихон Лопатин, тайно и безответно влюбленный в Прасковью Ивановну, молча переживал свою личную драму. Всецело принадлежа графу, эта хрупкая и томная женщина, была недоступной мечтой… Шехерезадой из арабских ночей… которая рассказывала, вернее, пела свои истории о радости и страдании великих сердец…
Художник был счастлив уже тем, что мог видеть актрису, слышать ее неподражаемый голос, наблюдать, как она прогуливается по саду… или катается в лодке по неподвижной глади пруда…
Он был в отчаянии, когда управляющий объявил, что отправляет его вместе с другими живописцами, резчиками и мастеровыми в Останкино. Разлука с Кусковом, а главное – с Прасковьей, повергла художника в состояние безнадежного горя…
– Эй, Тихон! – окликнули его резчики по дереву. – Что бродишь, как неприкаянный? Опять нос повесил? Гляди, съест тебя хандра…
Печальный и растерянный вид Лопатина вызывал насмешки и подтрунивания. Он часами простаивал за мольбертом, делая эскизы росписи помпейских стен и египетских ваз. И неотлучно проступало сквозь линии и краски его рисунков нервное, страдальческое лицо Параши, осененное вдохновением и любовной мукой…
Не ровня она графу. Поиграет он с ней, да и бросит. Женится на какой-нибудь надутой высокомерной княжне или графине, себе под стать. Вечные слезы ждут покинутую актрису, вечное забвение…
Летними ночами, лежа без сна в своей каморке, Тихон воображал безрадостное угасание Прасковьи, и в голове его зрели безумные мысли. Добыть у графских егерей ружье… подкараулить Шереметева, когда тот приедет обсуждать разбивку английского сада, и застрелить его. Ценою собственной жизни спасти Парашу от ужасной участи…
Останавливало его одно: граф до сих пор не дал актрисе вольную. Бог знает, какая судьба ее ждет после смерти хозяина? Как распорядятся ее несвободой недруги, получившие власть над ней?..
Художник ворочался в холодном поту, не смыкая глаз до самого утра, пока в раскрытое настежь окошко не врывались стук топоров и визжание пил.
Почему он не наделен ни богатством, ни благородным происхождением? Почему не может предложить Параше руку и сердце? Увезти ее в не менее роскошный дом, подарить великолепный театр, где она царила бы безраздельно? И провести остаток жизни у ее ног, в плену ее смиренной красоты?..
Вместо этого он вынужден плестись на постылую работу, украшать золотую клетку, уготованную для нее другим мужчиной, – сластолюбцем и беспечным волокитой, который рано или поздно променяет ее на женщину знатную, способную продолжить его род и приумножить его состояние. Хотя… граф Шереметев и без того владеет всеми благами земными. А Параша тяжело больна. Коварный недуг подтачивает ее хрупкое тело, – по слухам, она так и не оправилась полностью от ужасного яда, который подмешала ей в питье бывшая фаворитка хозяина. Даже доктор не сумел отличить признаки отравления от чахотки… и лечил больную не теми средствами. Граф испугался. Он тут же прискакал из Петербурга и проводил дни и ночи у изголовья той, которую погубил…
О, какое лицемерие! Какая жалкая подделка! Фальшивая попытка раскаяния… На самом деле Шереметев боялся потерять одну из своих редкостей, которую тщеславно демонстрировал высоким гостям. Боялся лишиться бриллианта в тысячу карат. А бедная Прасковья поверила, ожила с его приездом…
Истерзанный ревнивой злобой, которую некуда было излить, Тихон уединялся в кедровой роще, высаженной прежним владельцем Останкина князем Черкасским, и предавался мучительному самоистязанию. Там, на посыпанной песком аллее, к нему неожиданно подошел молодой человек в голубом камзоле и спросил, не сможет ли художник написать его портрет.
– Я тебе заплачу, – пообещал незнакомец, однако не назвал ни своего имени, ни суммы вознаграждения.
Тихон не осмелился отказать. Он принял молодого человека за одного из гостей графа, которые зачастую посещали усадьбу с целью полюбоваться на разные выписанные из-за границы диковинки, на отделку дворца и даже с прозаическим намерением отобедать у хлебосольного хозяина… пусть и в его отсутствие.
Челядь не жаловала таких прихлебателей и порой чаще других обносила их блюдами. Бывало, что незваный гость вставал из-за стола голодным. Граф, разумеется, не допустил бы подобного обращения, но без его недремлющего ока прислуга позволяла себе некоторые вольности.
Молодой человек в голубом камзоле, однако же, не производил впечатления бедного родственника или неимущего дворянина. Просто, но опрятно одетый, причесанный по моде, с дерзким взглядом, он говорил и вел себя как вельможа, а не проситель. Выступающий из-под камзола воротник рубашки был безукоризненной белизны, пуговицы начищены, волосы и руки ухожены.
– Я, право… не лучший живописец, – в смятении признался Аопатин. – Не знаю, смогу ли я… угодить вашему вкусу.
– Сможешь, братец. Уж мне-то известно, к кому подойти.
– Ну… если так, то… извольте…
Тихон ощутил слабость в коленях. Он боялся людей властных, уверенных в себе и терялся при них. Все его планы раздобыть ружье и убить хозяина были не более чем болезненные фантазии. Прохожий, казалось, сразу понял его натуру. Кроме того, он отлично ориентировался в здешних окрестностях и, не раздумывая, зашагал к выходу из рощи. Тихон покорно поспешил следом.
Незнакомец не оборачивался. Он будто бы не сомневался, что художник идет за ним. Будто бы по-другому и быть не могло.
Тихон же забыл обо всем и не отрывал взгляда от широкой, обтянутой голубым камзолом спины прохожего. Так они добрались до левого, еще не оборудованного как следует крыла дворца. На пути им никто не встретился.
– Здесь ты хранишь мольберт и краски, братец? – вскользь осведомился заказчик.
– Да…
Живописец двигался и отвечал завороженно, словно сомнамбула. Молодой человек безошибочно привел Тихона именно туда, где тот работал над эскизом плафона для одного из залов дворца. Дело продвигалось медленно. Но художника не торопили. Мастеровые еще не закончили внутреннюю отделку.
В помещении пахло свежим деревом, штукатуркой и известкой. В раскрытые окна врывался теплый летний ветер, сушил стены. Две девки, сверкая голыми икрами, мыли стекла. Завидев Тихона с незнакомым господином, они побросали тряпки и убежали, хихикая.
– Давай-ка, братец, берись за кисти, – усмехнулся гость. – В твоих интересах побыстрее управиться. Да и мне некогда…
Тихон суетливо достал загрунтованный холст, уже натянутый на раму, и водрузил на мольберт. Идея портрета совершенно отсутствовала в его воображении. Молодого господина, похоже, ничего не заботило. Он привольно раскинулся в старом кресле и ждал указаний художника.
– Сядьте прямее… – робко попросил Тихон. – И повернитесь чуток вправо… или, пожалуй, откиньтесь назад. Свет падает неудачно…
Художник волновался, у него все валилось из рук. Уголек сломался, краски не ложились, как положено, на холст.
– Одного сеанса будет мало, – сообщил он заказчику. – Вам придется приехать еще раза два-три.
– Я не требую точного сходства, – заявил молодой господин. – Главное, чтобы все детали нашли отражение на портрете.
– Какие детали? – не понял Тихон.
– Все!
Художник не решился переспрашивать и тем более возражать. Он тщательно переносил на полотно каждую пуговку, каждую прядь волос, каждую складочку на камзоле позирующего человека. Сколько длился сеанс, Тихон потом не мог вспомнить, как ни старался. Заказчик, кажется, не испытывал неудобств от пребывания в одной и той же позе, не выказывал признаков усталости, скуки или недовольства. Он молчал и не тяготился этим молчанием. У Тихона дрожали пальцы. Он перестал слышать звуки, которые доносились со двора в открытое окно, перестал замечать комнату и все, что его окружало, сосредоточившись на работе. Незнакомец наводил на него необъяснимый страх.
– Ты не переживай, голубчик, – нарушил молчание тот. – Бог с ним, с лицом. Главное, детальки не пропусти.
Будь на молодом господине ордена или иные награды, Тихона не удивила бы его просьба. Впрочем, ему следует не рассуждать, а рисовать.
Утомившись, художник предложил сделать перерыв. Его лоб покрывала испарина, голова кружилась. Молчаливый заказчик только посмеивался и с видом заговорщика подмигивал ему желтым глазом. Тихону никогда не встречались такие глаза. Должно быть, это прямые солнечные лучи придавали карим глазам позирующего янтарный оттенок.
