Читаем без скачивания Превращенная в мужчину - Ганс Эверс

— Мистер Брискоу, — сказала она спокойно, — Вы заблуждаетесь — этим вы нашего договора не исполните. У вас была мысль, и для ее осуществления вы купили меня. Я приняла ваши деньги, но вовсе не подарок от вас. Поймите это хорошо!

Он потер руки, стиснул их, точно давил орехи.

— А если я не хочу, если я уклоняюсь, — воскликнул он.

Она покачала головой.

— Уладьте это с вашей дочерью. Если откажусь я, как вы хотите от меня сегодня, то и Гвинни на это согласится. Если же я настаиваю, то она никогда этого не сделает. Вы это знаете так же хорошо, как и я, мистер Брискоу.

Он промолчал, вздохнул. Когда он снова начал говорить, голос его звучал совсем иначе:

— Штейнметц послал мне вчера одного человека, конечно, немца. Немцы всегда фигурируют в роли людей, делающих невозможные вещи возможными. Я договорился с ним, предоставил ему полную свободу. Но в ту минуту, когда он сегодня утром уходил из моего кабинета, я ясно понял, что это — обыкновенное преступление и ничто иное! Врачи — они, уж конечно, ухватятся: это — их занятие, их честолюбие. А немец будет их подстегивать. Он делает это ради долларов и потому, что ему занятно участвовать в таком деле. Но безумная идея исходит от меня одного. Я — причина, а вы, вы, мисс Войланд, из-за этого погибнете!

Она ответила:

— Бросьте, мистер Брискоу. Умру я или нет — эту опасность я принимаю на себя. Вам не удастся меня переубедить…

Она оборвала свою речь. Затем медленно продолжала:

— Для этого существует только одна возможность…

— Какая? — с живостью спросил он.

Она поднялась, сделала несколько шагов, остановилась. Снова прошлась по пустому залу, вернулась к нему. Пристально посмотрела на него, опять повернулась, снова прошлась по большой комнате. Она размышляла — чего ей надо? Существует одна возможность? Какая и для чего?

Вошел служащий с выписанным билетом, дал ей большой опросный лист, прося заполнить.

— Сейчас, сейчас, — пробормотала она.

Внезапно ей стало ясно, что она чувствовала. Если бы Ян, если бы ее кузен Ян…

Это была единственная, едва ли вероятная возможность… Последняя, тихо трепетавшая мечта ее бедной души. Если бы пришел Ян, если бы он сказал: все это — бессмыслица, брось! иди ко мне, Приблудная Птичка!

Она подошла к Брискоу и тихо сказала:

— Существует одна возможность, одна единственная. И потому, что я совершенно бессознательно ее чувствовала и желала, я и заказала билет в Бремен.

Он посмотрел на нее. Глаза у нее, как всегда, были ясные. Но слова с трудом сходили с ее губ, точно сквозь слезы.

— Пусть всемогущий Бог… — начал он.

Она жестко перебила его:

— Брискоу, оставьте в покое Бога. В этом деле он ни при чем.

Он схватил ее руку и сжал так, как будто хотел раздавить:

— Обещайте мне, мисс Войланд, что вы сделаете все, чтобы превратить эту возможность в действительность.

— Я хочу это сделать… — прошептала она.

Они сидели рядом молча. Потом она заговорила:

— Я хочу попытаться… должна попытаться… Может быть… может быть…

Он почувствовал, как ее надежда становится его надеждой:

— Может быть! — воскликнул он. — Несомненно, несомненно! Если бы только вы твердо захотели! У меня нет ни малейшего представления, в чем дело, и я не хочу вас ни мучить, ни настаивать. Только это должно касаться других людей — не так ли? Так нет на земле человека, который бы при таких обстоятельствах отказал вам, вам, мисс Войланд, в своей помощи.

Она посмотрела на него, усмехнулась.

— Один есть. Тот, которого вы сегодня послали в Европу.

— Что? — воскликнул он. — Этот немец? Этот господин Оли…

Она кивнула головой.

— Олислягерс — его фамилия. Ян Олислягерс, мой кузен. Здесь, в этом самом помещении, он сидел со мной всего полчаса тому назад.

Брискоу вспылил:

— И он сказал вам…

Она перебила его:

— Нет, нет, он ничего не сказал мне. Он обещал вам молчать и держит слово. Никто не мог бы из того, что он говорил, понять, с какой целью он едет в Европу, никто, кроме меня.

— А вы, мисс Войланд, — воскликнул Брискоу, — сказали ему тогда, что речь идет о вас?

Она покачала головой:

— Нет, нет! Ни от вас, ни от меня он не знает имени обреченного на убой ягненка. Но вы не могли сделать лучшего выбора. Мой кузен Ян не успокоится, пока не отыщет дом, где живет мясник.

Его охватил озноб:

— Вы нашли настоящие слова, мисс Войланд, — сказал он. — Еще один вопрос хотел бы я вам задать. Вы как-то говорили, что были замужем? И он ли это, от кого зависит та… та возможность?

С минуту она колебалась, затем сказала:

— Не хочу от вас скрывать, Брискоу. Я никогда не была за ним замужем, но была однажды его любовницей. Это было очень давно, почти двадцать лет тому назад! Вы догадались верно: он один может отговорить меня.

— А если он ничего не сделает? Если он вас отошлет?

— Тогда я должна буду пойти другой дорогой.

Он не сдался, сделал последнюю попытку:

— Еще одна просьба к вам, мисс Войланд. Клянусь вам, что буду действовать согласно вашей воле. Только обещайте мне ничего не делать, не отдавать себя там никакому мяснику прежде, чем я не буду иметь возможность еще раз говорить с вами.

Она протянула ему руку:

— Это я вам обещаю. Но уверены ли вы, что тогда вам удастся то, что не удалось теперь? Ради вас я хотела бы этого, Паркер Брискоу, и, кто знает, может быть, ради меня самой…

Апрельское солнце сияло над Манхеттеном. На огромном паровом пароме Гвинни стояла рядом с Тэксом Дэргемом. Они переезжали через Гудзон в Гобокен, чтобы попрощаться с Эндри Войланд. Несколько дней тому назад Эндри заговорила о своем отъезде. Гвинни вся сжалась, но выказала себя храброй. Каждый день она приходила в «Plaza», но того взрыва, которого опасалась Эндри, не произошло.

Тэкс тащился с гигантской коробкой. Это был его подарок к отъезду.

— Держу пари, что это пралине! — воскликнула Гвинни.

Тэкс подтвердил:

— Самая большая и самая дорогая коробка, которую только можно было достать, — сказал он с гордостью.

Она взяла пакет, взвесила его обеими руками:

— Фунтов двадцать? — спросила она.

— Двадцать пять! — воскликнул он.

Она оглянулась кругом и увидела позади себя женщину с мальчиком и двумя маленькими девочками. Тотчас подбежала туда, Тэкс — за нею.

— Вот, — сказала Гвинни мальчику, — вы можете целый год есть шоколад.

Она поставила пакет на скамейку, Тэкс в отчаянии схватил его.

— Оставь! — крикнула Гвинни. — Если бы я не нашла детей, я бы твои дурацкие пралине выкинула в Гудзон.

— Там есть еще кое-что, — забормотал он, — это я возьму.

Он отвязал большой, твердый пакет в конверте, привязанный к низу коробки.

— Скажи, пожалуйста, Гвинни, почему я не могу подарить мисс Войланд пралине? Все дарят пралине всякому, кто уезжает в Европу.

Гвинни покачала головой.

— Уже шесть месяцев, Тэкс, ты, знаком с нею и не знаешь даже, что она никогда не ест шоколада. — Она продолжала, взяв желтый конверт. — А что у тебя тут за глупость? Быть может, ты хочешь подарить ей свою фотографию? Она, конечно, будет очень рада!

Тэкс взял конверт у нее из рук.

— Это фотография Вашингтона. Лучшее и самое благородное, что произвела Америка! — сказал он торжественно. — Нон плюс!

— А ты, Тэкси, — ответила она с глубокой убежденностью, — знаешь, кто ты такой? Ты — самое пошлейшее и самое идиотское, что эта страна произвела! Нон плюс изо всех нонплюсов — вот кто ты!

Он ничего не ответил и только радовался, что она не разорвала его конверт.

Гвинни и Тэкси спускались по лесенкам…

— Ради чего, собственно, она едет в Европу? — спросил он.

— Этого ты никогда не поймешь, — сказала она с состраданием. — А когда все будет сделано и ты ее снова увидишь, то разинешь рот от удивления, будешь смотреть, как на чудо, и — увы! — все-таки ничего не поймешь!

— Если кто-то другой может понять, — парировал он, — то пойму и я. И, конечно, так же хорошо, как ты. Мне и так казалось, что с нею что-то творится, и это неправильно, что ты мне не говоришь ничего определенного.

— Но я не могу ничего определенного сказать, — крикнула она. — Во-первых, это великая тайна, и еще ни один человек не знает, что должно произойти и как оно произойдет. Одно достоверно: предстоят тяжелые операции.

Он испугался:

— Операции? Значит, она больна?

— Нет, нет, — ответила Гвинни. — Она нисколько не больна. Речь идет скорее о систематическом новообразовании мужского принципа — вот, теперь ты знаешь…

Она была очень рада, что нашла такие красивые слова, и величественно прибавила:

— Мисс Войланд будет пышнейшим цветком, нет, пышнейшей жертвой науки.

— Что? — крикнул он. — Жертвой… чего?