Окончание холодной войны и события на площади Тяньаньмэнь потрясли китайский истеблишмент. Чжао Цзыяна, реформистски настроенного соратника Дэн Сяопина, обвинили в том, что он сразу же не подавил демонстрации. Исследовательские центры, которые он открыл, были расформированы, а некоторые экономисты отправились в тюрьму за сочувствие протестующим. Чжао поместили под домашний арест. Он прожил еще пятнадцать лет, загоняя шары для гольфа в сетку в своем саду и втайне записывая на диктофон мемуары. Правительство стерло его из официальной истории национального успеха.
Через два года после событий на Тяньаньмэнь экономический рост снизился сильнее, чем за все время с 1976 года. Дэн увидел, что успех ускользает из рук, и вернул экономистов. Реформы продолжились, но компартия предложила народу сделку: большую экономическую свободу в обмен на неучастие в политической жизни. Это выглядело парадоксом: партия поддерживала инициативу в одной сфере и подавляла ее в другой. Этот подход шел вразрез с мнением западных экономистов, рекомендовавших странам разрушающегося советского блока перейти к “шоковой терапии”: урезать государственные расходы, приватизировать государственные предприятия и открыть границы для торговли и инвестиций. (Этот рецепт получил название “Вашингтонского консенсуса”.)
В 1994 году в небольшом офисе, арендованном у географического факультета Пекинского университета, Линь и четыре других экономиста организовали Китайский центр экономических исследований, чтобы привлечь китайских ученых с западным образованием. Линь работал как проклятый, часто задерживаясь в офисе до часа или двух ночи и наутро возвращаясь туда к восьми. Среди коллег он получил репутацию человека предельно увлеченного. Линь написал восемнадцать книг и десятки статей и говорил студентам: “Я стремлюсь умереть за своим столом”. По мере того как исследовательский центр разрастался, Линь приобретал авторитет. Он стал правительственным советником по пятилетним планам и другим проектам. Он не был (и никогда не стал бы) вхож во внутренний круг принимающих решения, но его пост уже был достижением для иммигранта, когда-то подозреваемого в шпионаже.
С годами Линь все подозрительнее относился к “шоковой терапии”, предложенной бывшему Советскому Союзу западными советниками, и укреплялся в мысли, что ключ к процветанию Китая лежит в сочетании рыночной экономики с сильным государством. Спустя десять лет после распада СССР большая часть стран Восточной Европы, перешедших к рыночной экономике, столкнулась с безработицей, стагнацией и политическими неурядицами, и “Вашингтонский консенсус” распался. Тогда же, в 90-х годах, начался подъем “гибридной” китайской экономики. В некоторых ее сферах царил дикий капитализм, в некоторых – жесткий правительственный контроль. Установка на рост была непоколебима. Если партия сталкивалась с выбором между ростом и окружающей средой, побеждал рост; между общественной безопасностью и ростом – также побеждал рост. Медицинское страхование и пенсионные фонды испарялись. Загрязнение губило землю. Застройщики сносили крупные районы. Общественное недовольство росло, но партия сдерживала его силой, а также за счет роста благосостояния.
Улучшения были очевидны: в 1949 году средняя продолжительность жизни составляла 36 лет, а грамотой владело лишь 20 % населения. К 2012 году средняя продолжительность жизни достигла 75 лет, а грамотными были уже 90 % китайцев. Джеффри Сакс, экономист из Колумбийского университета, писал: “Китай – это, наверное, единственная из пораженных нищетой стран в XX веке, выбравшаяся из нищеты в XXI-м”. Когда Китай разрабатывал план борьбы с последствиями мирового финансового кризиса 2008 года, уже было построено столько аэропортов и шоссе, что планировщики не сразу смогли решить, что еще можно сделать.
Линь размышлял о роли политических реформ в экономике, и его позиция не снискала ему любовь требующих демократизации китайских либералов. Он издал книгу “Китайское чудо” в соавторстве с Фан Цаем и Чжоу Ли. Речь в ней шла о хаосе, вызванном коллапсом Советского Союза: “Чем радикальнее реформа, тем разрушительнее окажутся общественные конфликты и сопротивление реформе”. Линь одобрил китайский “градуалистский подход”. На лекции в Кембридже осенью 2007 года он указал на “провал реформ по рецепту ‘Вашингтонского консенсуса’”. Линь шутил, что методы “шоковой терапии”, предложенные МВФ, оказались скорее “шоком без терапии” и не могли не привести к “экономическому хаосу”. Он напоминал: сторонники “Вашингтонского консенсуса” обещали, что китайский подход к реформам будет “худшей стратегией”, которая неизбежно вызовет экономический коллапс. Линь стал самым убежденным проповедником собственного пути Китая к счастью.
В ноябре 2007 года Линю позвонили из Всемирного банка, который в рамках борьбы с бедностью занимается выдачей ссуд и финансовой экспертизой. Глава банка Роберт Зеллик собирался в Пекине встретиться с Линем, чтобы услышать его мнение о китайской экономике. Они встретились, и два месяца спустя банк предложил Линю пост главного экономиста. И снова он стал первым: первым китайским гражданином – и первым выходцем из развивающейся страны, получившим пост, ранее занимаемый только западными специалистами (например, Джозефом Стиглицем, нобелевским лауреатом и профессором Колумбийского университета, или Лоуренсом Саммерсом, бывшим министром финансов США и главой Национального экономического совета при президенте Обаме).
Мао считал Всемирный банк орудием империалистической агрессии. Теперь Китай был третьим крупнейшим его акционером и открыто стремился приобрести больший вес в международных экономических организациях.
В июне 2008 года Линь с женой переехал в Вашингтон. Все вещи уместились в два чемодана. Они сняли в Джорджтауне дом с патио, где Линь мог писать на свежем воздухе. В кухне поставили беговую дорожку. В командировках, когда коллеги шли развлекаться, Линь оставался в своем номере и допоздна работал.
Я навестил Линя жарким августовским днем. Я нашел его в просторном угловом кабинете на четвертом этаже тринадцатиэтажного здания Всемирного банка за пару кварталов от Белого дома. Линь отодвинулся от стола. Он работал, как всегда, на бумаге. “Как развивающаяся страна может догнать развитые?” – это был главный вопрос работы всей его жизни, и теперь Линь был настроен действовать. “Мы видим множество ошибок и мало успехов”, – сказал он. У него был штат почти из трехсот экономистов и других исследователей, чья работа помогала банку и правительствам бедных стран определить стратегию по повышению уровня дохода.
В первые недели после переезда Линя планета столкнулась с самым серьезным финансовым кризисом со времен Великой депрессии. Кризис заставил Линя поломать голову: власти США, Европы и МВФ призывали Китай повысить стоимость своей валюты, увеличить покупательную способность китайских потребителей и сделать продукцию других стран дешевле. Чарльз Шумер, сенатор-демократ из Нью-Йорка, объяснял журналистам: “Китайские манипуляции с валютой вставляют палки в колеса нашему восстановлению”. Линь воспринимал вещи иначе. Попытка заставить Китай поднять стоимость своей валюты “не поможет выйти из дисбаланса и может помешать мировому восстановлению”. Линь объяснил, что это лишь снизит спрос в США: увеличение стоимости валюты сделает китайские товары дороже и не поможет экономике США, потому что американцы не производят многие товары, ввозимые из Китая.
Финансовый кризис принципиально изменил формулу успеха Китая: спрос на китайский экспорт в Америке и Европе падал, и, чтобы предотвратить замедление роста, Пекин перешел к инвестициям. Правительство стало вкладывать деньги в железные дороги, шоссе, порты и недвижимость. Правительство снизило налоги на недвижимость и призвало банки давать ссуды. Общий объем займов в 2009 году оказался больше, чем ВВП Индии. Строительный бум породил у чиновников грандиозные амбиции: в городе Ухань за семь лет решили построить 225 километров линий метро. (А Нью-Йорк в то же время отказался строить 3,2 километра линии Второй авеню.)
Рецессия дала Линю шанс доказать свою правоту. Китайские интеллектуалы и чиновники не были готовы противопоставить опыт страны западному, опасаясь, что это усилит противоречия или отвлечет внимание от того факта, что большинство китайцев все еще очень бедны. Но когда пострадали западные страны, Китай получил куда меньший урон. Западный дипломат в Пекине сказал мне:
Один из уроков кризиса – нам следует быть скромнее. Я думаю, мы должны признать, что Китай может подойти к полноценной экономике без глубоких политических реформ.
Когда представители Всемирного банка приехали в Пекин, чтобы отметить тридцатилетие членства Китая, Зеллик отметил снижение бедности в стране и сказал: “Мы, весь мир, можем многому научиться”.
