Читаем без скачивания Большой, маленький - Джон Кроули

ИГРА ПРОДОЛЖАЕТСЯ В то утро, кроме чтения было еще и чистописание, которое занимало больше времени, как только Смоки стал учить детей итальянской каллиграфии, как писал он сам. Особенность этой каллиграфии в том, что если буквы написаны правильно, то они изумительно красивы, но если хоть немного ошибаешься, то почерк выглядит уродливым. - Соединяй буквы,- сказал он Петти Флауэрс, которая, хотя слышала эти слова в течение уже целого года, думала, что он говорит: "Посмотри на себя". Для нее это звучало, как оскорбление, на которое она не могла ответить и не могла избежать его. Однажды, разозлившись, она так резко перечеркнула пером страницу тетради, что разрезала лист, как ножом. Чтение проходило по книгам из библиотеки Дринквотера и было захватывающим занятием. Это были "Секрет Братца Северного Ветра" и другие сказки доктора, которые Смоки считал поучительными и полезными для старших и для младших ребят. Иногда они так надоедали ему своим запинающимся чтением, что он читал им сам. Ему это очень нравилось, как нравилось объяснять детям трудные места или идею автора. Многие дети думали, что эти отступления были частью текста, и когда они подрастали и самостоятельно читали те книги, что были прочитаны им Смоки, то они казались им бессодержательными и поверхностными, как если бы в них отсутствовали целые страницы текста. Днем была математика, которая зачастую становилась продолжением каллиграфии, так как Смоки уделял столько же внимания красивому написанию цифр, сколько и правильности самого решения. Среди его учеников были один или два, которые красиво писали цифры и Смоки с удивлением думал, что это, наверное, из-за того, что они более успешно усвоили действия с дробями и всякую другую чепуху; он позволил этим детям помогать ему учить других. В соответствии со старым принципом, что музыка и математика - сестры, он иногда в полдень, совершенно бесполезный для усвоения знаний, играл им на своей скрипке. Ее диковатое и не всегда понятное пение, запах горящей печи и завывание ветра за окном Билли Буш позже вспоминал как уроки математики. Как у учителя у него было одно несомненное достоинство: понастоящему он не понимал детей, ему не доставляло удовольствия их детство, его ставила в тупик и приводила в смущение их энергия. Он обращался с ними, как с подростками, потому что он не умел подругому, а если они вели себя не так, как следует подросткам, он не обращал на это внимания и продолжал, как ни в чем не бывало. Что его действительно заботило, так это обучение. Вот о чем стоило говорить. Школьные уроки были продолжением игры - даже самым умным детям трудно было заставить его поиграть во что-нибудь еще - и поэтому только когда они все, наконец, прекращали его слушать /а это случалось в основном в ясные солнечные дни или когда с неба завораживающе падали снежинки, или когда шел монотонный дождь/, только тогда он отпускал их с урока, не в состоянии думать еще и о том, чтобы забавлять их дальше. После этого он и сам отправлялся домой через главные ворота Эджвуда, раздумывая над тем, оправилась ли Софи от своей дремоты.

КОЕ-ЧТО ХОРОШЕЕ О ЗИМЕ В тот день он задержался, вычищая маленькую печь - если холод будет продолжаться, то она потребуется завтра для освещения и тепла. Когда он запер дверь школы, то повернулся и остановился на усыпанной листьями дороге, что лежала между школой, располагавшейся в здании старого маленького храма в дорическом стиле, и центральными воротами Эджвуда. Это была не та дорога, по которой он впервые прибыл в Эджвуд, и не в эти ворота он входил. Как бы то ни было, центральными воротами никто больше не пользовался. Подъездная аллея, которая на полмили тянулась по парку, теперь превратилась в тропинку, по которой он совершал свои ежедневные прогулки и больше всего напоминала следы огромного, тяжело ступающего дикого зверя. Высокие входные ворота обычно стояли открытыми и заросли сорной травой и мелким подлеском. Только проржавевшая цепь, протянутая поперек аллеи позволяла предположить, что это был вход куда-то, куда нельзя было являться без приглашения. Дорогой теперь больше никто не пользовался за исключением детей, идущих и бегущих в школу со всех сторон, и Смоки точно не знал, куда она ведет. Но в тот день, стоя по щиколотку в листьях и по каким-то причинам не будучи в состоянии пройти через ворота, он подумал, что одна из тропинок должна вести к дороге с щебеночным покрытием из Медоубрука, та в свою очередь вела мимо дома Джениперов и выходила на шоссе, по которому с ревом проносились автомобили и автобусы в город. Что если он теперь же повернет направо /или налево?/ и пойдет по этой дороге обратно пешком и с пустыми руками так же, как он и пришел сюда, но он опасался, что как в кино, может выбрать неверный путь и вернется на то же место. Ну, и к тому же он был не с пустыми руками. И к тому же в нем росла уверенность в том, что однажды летним полднем, войдя сквозь призрачную дверь в Эджвуд, он останется навсегда: что множество дверей, через которые ему придется проходить, ведут в дальние уголки того же самого дома и они сконструированы архитекторами так, что пространство вокруг них очень похоже на леса, озера, фермы и дальние холмы. И по какой бы дороге ты ни пошел, она поведет тебя вокруг, да около крыльца дома в Эджвуде, с широкими скрипучими ступеньками и дверью, ведущей опять в дом. Он с трудом заставил себя оторваться от этих осенних мыслей и встал с места. Круговорот дорог и времен года: он уже был здесь прежде. Октябрь был тому причиной. И все-таки он снова остановился, когда переходил через выкрашенный белой краской мост, который аркой был переброшен через небольшой ручей. В воду кружась падали листья и течение уносило их. Ветер подхватывал новые охапки листьев и, кружа их то быстрее, то медленнее, снова бросал в воду: это были и ярко-оранжевые разлапистые листья кленов, и широкие, остроконечные листья вязов и американского ореха, и коричневые резные листья дуба. В воздухе они беспорядочно и быстро метались, но опустившись в воду, они исполняли свой замысловатый танец уже медленно и элегантно, отдавшись во власть течения. Что же ему делать? Когда в далеком детстве ему вдруг показалось, что он вырастет и будет неизвестным никому человеком, он предположил, что это будет похоже на одежду, купленную ребенку на вырост. Сначала он испытывал некий дискомфорт, как при примерке такой одежды, и это неудобство проходило по мере того, как одежда становилась впору. То же происходило с его характером, пока, наконец, он не отшлифовал все то, что раздражало его. Он ожидал, что в нем будет некоторое своеобразие. Но он не хотел всю жизнь страдать или еще того хуже - оказаться не на своем месте и не в своем времени, связанным по рукам и ногам и борющимся. Он бросил взгляд на загадочный, непостижимый Эджвуд, который лежал прямо перед ним, с освещенными окнами: маской ли были закрыты многие лица или это было одно необычное лицо, меняющее маски - он не знал этого, как ничего не знал и о себе самом. Что же было хорошего в зиме? Он знал ответ: он уже прочитал его в книге. Если приходит зима, то недалеко и весна, вернее она не может быть далеко. Но, подумал он, в жизни весна вполне может оказаться очень далеко.

МИР ОЧЕНЬ СТАР В музыкальной комнате, напоминающей многоугольник и расположенной на первом этаже, Дэйли Алис, которая была беременна во второй раз и тяжело дохаживала последний месяц, играла в шашки с тетушкой Клауд. - У меня такое ощущение,- сказала Алис,- что каждый день - это шаг и каждый шаг отдаляет меня, ну, как бы это сказать, от способности чувствовать. От того времени, когда все предметы были для меня, как живые и подавали мне какие-то знаки. - Я понимаю тебя,- сказала Клауд,- но я думаю, что это только так кажется. - Не то, чтобы я переросла это. - Детям это всегда легче. А ты теперь леди - у тебя свои дети. - А Виолетта? Что ты скажешь о Виолетте? - Ах, да. Ну, Виолетта... - Что меня удивляет, так это то, что, наверное, мир становится старше. Конечно, не так быстро, как все живое в мире. Может быть, это только мой мир становится старше? - Все и всегда удивляются этому. Но я не думаю, что все чувствуют, как мир становится старше. Мир слишком стар для этого.- Она взяла одну черную шашку Алис.- Становясь старше, ты можешь понять только то, что мир действительно очень стар. Когда человек молод, ему и мир вокруг тоже кажется молодым. Вот и все. Алис подумала, что это все равно не могло объяснить того, что она чувствовала, сознание, что понятные ей раньше вещи остались теперь в прошлом, что она разорвала все нити, связывающие ее с ними, угнетало ее ежедневно. Когда она была маленькой, у нее было постоянное ощущение того, что ее дразнят. Теперь она этого не чувствовала. Она была уверена, что никогда снова у нее не появится такое необыкновенное восприятие, она не получит ключ к тому, чтобы распознать их присутствие, не получит понятное только ей послание. Она никогда снова не почувствует во время сна в саду на солнышке, касание их одеяний на своих щеках, одеяний тех, кто наблюдал за ней, а когда она просыпалась, они исчезали и оставляли вокруг нее только разворошенные листья. "Иди сюда, иди сюда",- напевали они ей в детстве. Теперь она была неподвижна. - Ты волнуешься,- сказала Клауд. - Ты делаешь это специально? - спросила Дэйли Алис, обращаясь не только к Клауд. - Что делаю? - удивилась Клауд.- Расту? Ну, что ты, конечно, нет. В мыслях. Если ты видишь, что это невозможно, откажись от этого... Ты можешь приветствовать это или нет - принимай это, как должное. Или откажись от всего, но не требуй платы, никогда не думай, что возможна какая-либо сделка.- Она подумала об Обероне. Через окна музыкальной гостиной Дэйли Алис увидела, как Смоки тащился домой, с трудом передвигая ноги. Да, если то, что сказала Клауд было правдой, то это значит, что она вовлекла Смоки в сделку и то, что она дала ему в обмен было ощущение, что это именно они, они сами, те, кто привели ее к нему, те, кто выбрали его для нее, в соответствии с их планом он стал принадлежать ей - долгосрочное обязательство, выгодная и удобная женитьба. Итак, хотя теперь у нее было то, что ей обещали, взамен этого она потеряла теперь то ощущение вещей, которое у нее было до этого. То, чем она теперь обладала - Смоки и обычное счастье - казалось хрупким, могущим исчезнуть и только по воле случая она стала обладательницей всего этого. Страх; она чувствовала страх - да и могло ли быть иначе, если сделка произошла поистине моментально, она лишь сыграла свою роль и это стоило ей слишком многого, они были вовлечены в такие заботы, чтобы подготовить все это, что она могла вполне потерять их. Неужели они могли быть такими лживыми? Неужели она так мало понимала? И все-таки она боялась. Она слышала, как торжественно хлопнула входная дверь и спустя мгновение, увидела доктора в красном пиджаке, выходящего навстречу Смоки. В руках у доктора были два короткоствольных ружья и охотничье снаряжение. Смоки выглядел несколько удивленным, потом он быстро зажмурил и открыл глаза и провел рукой по лбу, как бы вспоминая что-то важное, о чем он забыл. Затем, смирившись с неизбежным, он взял из рук доктора одно из ружей. От движения воздуха из трубки доктора, которую он курил вылетело несколько ярко оранжевых искорок. Смоки молча повернулся, чтобы выйти вместе с ним в парк, а доктор все еще продолжал говорить и размахивать руками. Один раз Смоки оглянулся и посмотрел на окна верхних этажей дома. - Ты волнуешься,- снова сказала Клауд. Во фланелевом халате и Алисином кардигане через музыкальный салон прошла Софи и две женщины на минуту прекратили играть. Не то, чтобы Софи отвлекла их. Казалось, что Софи даже не заметила их, но это было не так, просто она не подала и вида. Когда она прошла мимо играющих женщин, им показалось, что их окружил целый мир: сильный ветер и черная земля. Было ли это внезапное общее чувство, которое вызывала Софи или сама девушка - Дэйли Алис не знала, но после того, как Софи прошла, что-то как бы прояснилось для нее. - Куда он идет? - спросила Софи, не обращаясь ни к кому, водя руками по стеклу, как будто это была преграда или прутья клетки, в которой она оказалась. - На охоту,- ответила ей Дэйли Алис. Она сделала властное лицо и сказала: - Ты волнуешься.