Читаем без скачивания Осторожно, триггеры (сборник) - Нил Гейман

Старый Гао думал долго и усердно, а потом собрал пульпу, завернул в тряпку, положил в горшок и наполнил его водой. Горшок он нагрел на жаровне, но кипеть воде не дал. Вскоре воск всплыл на поверхность, оставив мертвых пчел, почву, пыльцу и прополис в тряпке.

Гао оставил воду остывать, а сам вышел наружу и уставился на луну. Она была почти полной.

Интересно, сколько народу в деревне еще помнит, что его сын умер в младенчестве? Гао помнил жену, но лицо ее казалось далеким и будто бы стертым, а ни портретов, ни фотографий у него отродясь не водилось. Он подумал, что нет, наверное, в целом свете лучшего призвания, чем держать черных, свирепых, формой напоминающих пулю пчел тут, на склоне высокой горы. Никто на земле не знает их нрава лучше, чем он.

Вода остыла. Гао положил теперь уже совсем твердый слиток воска на доски кровати и вынул узел, полный грязи и нечистот, из горшка. А затем (раз уж он тоже был в своем роде детектив, а настоящий детектив знает, что когда ты исключил все невозможное, то, что осталось, каким бы невозможным оно ни казалось, – это и есть истина) он выпил сладкую воду из горшка. В пульпе всегда остается много меда, даже когда большую его часть уже процедили через ткань и очистили. У воды был вкус меда – но только не такого, к которому привык Старый Гао. Она отдавала дымом, металлом, странными цветами и нездешними благовониями. На вкус вода была, подумал Гао, немножко похожа на секс.

Он допил ее и уснул, головой на глиняной подушке.

А проснувшись, стал думать, как поступить с кузеном, который, конечно, станет требовать себе двенадцать ульев на склоне холма, когда Старый Гао исчезнет.

Пожалуй, это будет незаконный сын – тот молодой парень, что вернется в деревню в один из грядущих дней. Или даже настоящий сын, законный. Молодой Гао на смену Старому. Кто теперь вспомнит подробности?

Он уйдет в город, а потом вернется оттуда и станет разводить черных пчел на склоне горы – сколько позволят отпущенные ему дни и судьба.

Человек, который забыл Рэя Брэдбери

Я ЗАБЫВАЮ ВСЯКИЕ ВЕЩИ, и это меня пугает.

Я теряю слова, хотя понятия еще помню. То есть надеюсь, что помню. Если и они улетучиваются из моей памяти, то я этого не осознаю. И потом, если забываешь понятия, как это вообще можно осознавать?

Все это довольно забавно, так как памятью я всегда отличался хорошей. В нее помещалось все. Иногда я так хорошо все помнил, что думал, будто могу даже вспомнить те вещи, которых еще не знаю. Эдакое предвоспоминание…

Вряд ли для такого явления есть специальное слово. Или есть? Память о том, чего еще не случилось. Это неловкое чувство, когда лезешь к себе в голову в поисках слова, а его там нет, словно кто-то прокрался туда под покровом ночи и стащил несколько штук.

В молодости я жил в большом общежитии. Я тогда был студентом. У каждого из нас на кухне имелась своя полка, надписанная именем, и в холодильнике тоже; мы держали на них яйца, сыр, молоко, йогурт, которые покупали себе сами. Я всегда педантично пользовался только собственными продуктами. Остальные были не столь… ну вот. Забыл слово. То, которое значит «скрупулезно следовать правилам». Остальные люди в доме не были… вот этим самым. Идешь, бывало, к холодильнику, а твои яйца уже кто-то слопал.

Я вижу небо, полное космических кораблей; их так много, что похоже на египетскую казнь саранчой. Так и сверкают серебром в светоносной лиловой ночи.

А ведь тогда из моей комнаты и вещи пропадали. Например, ботинки. Я помню, как от меня уходили ботинки. Ну, вернее, «ушли», потому что в процессе покидания моей территории я их не застал. Ботинки сами собой не уходят. Как правило, их уводят. Как и мой большой словарь. Тот же дом, то же время. Помню, иду я к маленькой книжной полке возле кровати (там все было возле кровати; да, помещение гордо называлось комнатой, но по размеру больше походило на встроенный шкаф с кроватью в нем). Так вот, иду я к полке, а словаря-то и нет – только дыра в ряду книг размером точно со словарь, чтобы подчеркнуть, что он был, да сплыл.

Все слова и книга, в которой они хранились, исчезли. За следующий месяц у меня забрали еще мое радио, баллончик пены для бритья, стопку бумаги для записей и коробку карандашей. И йогурт. И, как выяснилось, когда отключили электричество, еще и свечи.

Я думаю про мальчика в новых кроссовках, который был уверен, что может бегать вечно. Нет, ко мне это не имеет отношения. Пересохший город, в котором вечно шел дождь. Дорога через пустыню, на которой добрые люди видели миражи. Динозавр, служивший кинопродюсером. В мираже показывали дворец Кубла-хана. Нет…

Иногда, если слова прячутся, я могу изловить их, подкравшись с другой стороны. Скажем, я потерял слово – разговор идет об обитателях планеты Марс, и я вдруг понимаю, что как они называются, как раз и забыл. При этом я могу помнить, что искомое слово есть в каком-то предложении или в названии чего-то. «…………хроники»[18]. «Мой любимый……………»[19]. Если оно и тут не дается, я захожу с фланга. Зеленые человечки, думаю я, или вот еще высокие, с темной кожей, изящные: «… Были они смуглые и золотоглазые…» – и внезапно вот он, марсианин, ждет меня собственной персоной, будто возлюбленная или друг вечером долгого дня.

Когда пропал радиоприемник, я ушел из того дома. Это постепенное исчезновение вещей, которые я считал однозначно своими, слишком утомляло – одна за другой, предмет за предметом, слово за словом.

Когда мне было двенадцать, один старик рассказал мне историю, которая осталась со мной навсегда.

Некий бедняк оказался на ночь глядя в лесу, и у него с собой не было молитвенника, чтобы прочесть вечерние молитвы. Ну, он и говорит:

– Боже мой, ведающий все на свете, у меня нет молитвенника, и молитв я наизусть не помню. Но ты-то знаешь их все, ты же Бог. Поэтому вот что я сейчас сделаю: я скажу тебе алфавит, а ты уж сам как-нибудь сложи буквы в слова.

Из моей памяти пропадают всякие вещи, и это меня пугает.

Икар! Не то чтобы я вообще все имена позабыл. Вот Икара же я помню. Он подлетел слишком близко к солнцу. В сказках оно всегда того стоит. Всегда имеет смысл хотя бы попытаться – даже если тебя ждет неудача, даже если падешь ты, подобно деннице, и сгинешь навек. Лучше просверкнуть во тьме, вдохновить других, прожить хоть немного на полную катушку, чем просидеть всю дорогу впотьмах, проклиная тех, кто одолжил у тебя свечку, да так и не вернул.

Еще я теряю людей.

Странно, когда такое случается. Я же их на самом деле не теряю. Не так, как люди теряют родителей, – и не так, как маленький ребенок в толпе… когда ты думаешь, будто держишь за руку маму, а потом поднимаешь глаза – а это вовсе и не мама… Или потом, позже, когда приходится откуда-то брать слова, чтобы рассказать, какими они, эти люди, были, – на похоронах или на поминальной службе. Или когда рассеиваешь прах в саду с цветами или над морем.

Я иногда думаю, что хотел бы, чтобы мой прах рассеяли в библиотеке. Но на следующее утро, еще до первых читателей, все равно придут библиотекари и сметут его весь обратно.

Да, я хотел бы, чтобы мой прах рассеяли в библиотеке – или на ярмарке с аттракционами. На ярмарке 1930-х, где можно покататься на черной… на такой черной… на…

Опять забыл слово. На карусели? На русских горках? В общем, на такой штуке, на которой ты катаешься – и ты снова молодой. На чертовом колесе! Да. Бывает еще другой карнавал, который тоже приезжает в город, но несет с собой зло. «У меня разнылся палец…»[20]

Шекспир.

Я помню Шекспира; помню имя, и кто он был, и что написал. Шекспир пока может чувствовать себя в безопасности. Хотя наверняка есть на свете люди, которые забывают Шекспира. Им приходится говорить что-нибудь вроде «ну, этот человек, который написал быть иль не быть», – и ни в коем случае не фильм с Джеком Бенни, настоящее имя которого было Бенджамин Кубельский и который вырос в Уокигане, штат Иллинойс, примерно в часе пути от Чикаго. Уокиган, штат Иллинойс… его еще потом обессмертили под именем Зеленого Города в целой серии рассказов и книг одного американского писателя, который сам как раз уехал из Уокигана и отправился жить в Лос-Анджелес. Я про того чувака, о котором как раз сейчас думаю. Я вижу его у себя в голове, стоит мне только закрыть глаза.

Я любил смотреть на его фотографии на оборотах книг. Он там выглядел очень мягким. И мудрым. И добрым.

Он написал рассказ о По – чтобы По не забыли. О будущем, в котором люди жгут книги и забывают их. И в этом рассказе мы оказываемся на Марсе, хотя с тем же успехом могли бы оказаться в Уокигане или в Лос-Анджелесе, – мы, критики, те, кто обижает книги и забывает их, кто забирает и крадет слова, все слова, словари и радиоприемники, набитые словами, те люди, которых ведут через весь дом и убивают, одного за другим, при помощи орангутанга или ямы и маятника, ради любви к Господу, Монтрезор…[21]