Читаем без скачивания Дурак умер, да здравствует дурак - Дональд Уэстлейк

Я пересек Тридцать седьмую улицу, посмотрел направо и не увидел «кадиллака». Должно быть, его продвижению помешали красные светофоры. Я по-прежнему держал путь на север, коренастый в кепке отстал от меня чуть ли не на квартал.

Пересекая Тридцать восьмую улицу, я оглянулся и заметил «кадиллак», который пер через перекресток в квартале от меня, раскачиваясь, будто океанский лайнер на высокой волне.

Что ж, по крайней мере, я доставлял им хлопоты. Пока я споро шел на север по Пятой, «кадиллак» был вынужден выписывать кренделя, будто горнолыжник на трассе слалома: на восток, к Мэдисон-авеню, потом — один квартал на север, затем — два квартала на запад, к Шестой, опять квартал на север, два — на восток к Мэдисон, снова квартал на север и так далее.

Прекрасно. Может, они и настигнут меня, но это обойдется им не в один галлон бензина.

На Тридцать седьмой улице «кадиллак» надолго исчез из поля моего зрения, и лишь на подходе к Сороковой я увидел, что преследователям надоела эта игра. Черный лимузин стоял перед библиотекой, неподвижно поджидая меня. Черта с два. На Сороковой я свернул влево, прочь от «кадиллака», торопливо миновал библиотеку и увидел справа от себя приветливый сумрак парка Брайэнт. Слишком приветливый. Я мог войти в парк в сопровождении коренастого в кепке, но обратно выйдет только он один. А утром в зарослях плюща кто-нибудь найдет мой труп, если еще кто-нибудь не сопрет его ночью.

Нет. Я прошмыгнул мимо парка, свернул направо, на Шестую авеню, и устремился к ярким огням оживленной Сорок второй улицы. Добравшись до угла, я увидел еще одну сплоченную компанию и проворно влился в нее. На сей раз я знал, какого пола мои спутники. Правда, сами они пребывали в полном неведении по данному вопросу. При моем появлении все загалдели, заверещали и принялись суетиться вокруг меня.

— Смотрите-ка кто к нам пожаловал! — вскричал(а) один (одна) из них, хлопая накладными ресницами. — Крутой мужик!

Полагаю, с учетом всех обстоятельств я был обязан расценить это замечание как похвалу.

— Откуда ты такой миленький взялся? — спросил(а) меня другой (другая). — Неужто матросик с кораблика?

Мне вдруг подумалось, что я на волосок от участи куда худшей, чем какая-то там смерть. Приняв решение в пользу меньшего из зол, я не без труда отбоярился от верещащей стайки и юркнул в весьма кстати подвернувшуюся книжную лавку.

Видать, судьбе было угодно, чтобы я бросался из крайности в крайность.

Лавчонка оказалась насквозь гетеросексуальной, вдоль и поперек гетеросексуальной. Мужи сурового вида, с густыми сросшимися бровями, перебирали журналы на полках, любовались голыми девицами, листали скабрезные книжки в бумажных обложках. От всего этого веяло заскорузлым убожеством, казалось, ни одному из здешних покупателей не по карману даже третьеразрядная шлюшка.

Лавчонка была тесная, почти битком набитая любопытными дядями, всячески старавшимися не смотреть друг другу в глаза. Я протиснулся сквозь толпу, заметил небольшую зеленую дверь в дальней стене, добрался до нее, открыл и переступил порог как раз в тот миг, когда кассир в другом конце помещения поднял голову и рявкнул:

— Эй, куда это вы пре…

Больше я ничего не слышал, потому что уже захлопнул за собой дверь.

Я очутился в пустой комнате, озаренной светом свисавшей с потолка угрюмой пятнадцативаттной лампочки. В противоположной стене виднелась завешенная портьерами дверь, за которой оказалась еще одна тесная камора.

Вокруг стола стояли трое мужчин, любовавшихся россыпью похабных глянцевых снимков. Вскинув головы, они увидели на пороге меня, вздрогнули и побросали фотографии, как будто те вдруг вспыхнули у них в руках.

— Облава! — заорал один из них, и все трое в мгновение ока выскочили из каморы через дверь в дальней стене.

Я на миг замешкался у стола, чтобы взглянуть на снимки, и увидел, что на них запечатлены совершенно невероятные с точки зрения анатомической науки хитросплетения мужских и женских тел. После чего последовал за спешно отбывшей троицей.

Она уже смылась. Впереди не слышалось ни топота ног, ни отчаянных сдавленных воплей. Я был в длинном темном коридоре, в конце которого виднелась дверь с дымчатым стеклом. Подбежав к ней, я обнаружил, что дверь заперта, и нерешительно повернул назад. В коридор входили двое мужчин тот, что сидел за кассой, и еще один, здоровенный плечистый парень в бордовом свитере. Оба сжимали в руках обрезки труб и, похоже, были настроены очень серьезно.

На полпути между нами в левой стене была закрытая дверь. Скрестив пальцы, я бросился к ней. Полагаю, мои преследователи решили, что я атакую их: оба застыли, подобрались и изготовились к бою. О чудо из чудес. Дверь не была заперта. Я шмыгнул в нее, увидел перед собой лестничный пролет, ведущий вверх, и бросился на штурм, перескакивая через три ступеньки за раз.

Преодолев четыре таких пролета, я запыхался и очутился на крыше. Такая планировка здания показалась мне неудачной: если преследователи настигнут меня, то попросту сбросят вниз. Я подошел к краю крыши и увидел в нескольких милях под собой улицу. Брр-р!

Да, но. Справа от меня, через три или четыре дома, располагался один из кинотеатров, каких полно на Сорок второй улице. Крыша его была вровень с той, на которой я стоял, и на стене кинотеатра виднелась пожарная лестница, которая вела вниз, до самого навеса над входом. А возле входа я разглядел очень высокую приставную лестницу, на ней стоял тощий-претощий человек, менявший вывески с названиями кинофильмов.

Пока я размышлял о несовершенствах своего замысла, ведшая на крышу дверь со скрежетом распахнулась, и я решил больше не тратить времени на пустые раздумья. Не оглядываясь и даже не зная, кто догоняет меня, я взапуски дунул по крышам, а потом стал спешно спускаться по пожарной лестнице кинотеатра.

Не сказал бы, что страдаю патологической боязнью высоты, но, вероятно, лишь потому, что не считаю боязнь высоты патологией. Ведь если вы слишком быстро перемещаетесь сверху-вниз, то можете погибнуть. И если люди не боятся высоты, значит, они просто не задумывались о том, что происходит, когда человек очень торопится достичь тротуара. Я же об этом задумывался. А посему чувствовал себя хилым, жалким, напуганным, встревоженным и чересчур тяжелым для этих железных прутиков пожарной лестницы. Мне казалось, что я вот-вот сорвусь, пробью навес кинотеатра, будто сброшенный с крыши несгораемый шкаф, и врежусь в тротуар, после чего сделаюсь очень похожим на сдобренную кетчупом яичницу-болтунью.

Удивительное дело: мне удалось благополучно спуститься по этой лестнице. Навес кинотеатра был сделан из тонкой кровельной жести и покрыт черной краской. Он прогибался и гремел под ногами. Оглянувшись и подняв голову, я увидел на крыше двоих работников книжной лавки, которые смотрели вниз, но не предпринимали попыток спуститься, а лишь угрожающе потрясали обрезками труб.

Стоявший на приставной лестнице молодой человек совсем чуть-чуть не доставал макушкой до навеса. Когда я склонился к нему и сказал:

«Приветик», юноша вздрогнул и едва не грянул оземь вместе с лестницей, но изловчился и, ухватившись рукой за навес, вновь обрел равновесие, что пошло на пользу нам обоим.

— Извините, — продолжал я, спуская ноги с навеса и осторожно придвигаясь к лестнице, — я только хотел…

Юноша уцепился за навес обеими руками, разинул рот и выпучил глаза. К счастью, его ноги стояли на второй перекладине, и я мог ступить на верхнюю, не рискуя сверзиться с нее, а потом отпустить навес и ухватиться за железный кронштейн для букв, прикрепленный к стене.

— Это займет всего минуту, — сказал я, пытаясь ободрить юношу и не допустить возникновения споров и драк на верхушке лестницы. — Если бы вы могли… э… если бы позволили мне… протиснуться мимо вас…

Я спустился на следующую перекладину, медленно разминулся с юношей, не касаясь той перекладины, на которой он стоял, и норовя нащупать правой ногой третью сверху. Наши лица были всего в нескольких дюймах друг от друга. Юноша по-прежнему безмолвствовал и лишь таращился на меня. Его физиономия казалась замороженной.

— Еще две секунды, — прокряхтел я, понимая, что у меня словесный понос. Юноша даже не слушал моих разглагольствований, но я продолжал вещать, потому что ужас действует на каждого человека по-разному. Этого парня он сковал и обездвижил, а мне развязал язык.

Наконец я миновал юношу и сказал:

— Благодарю. Большое спасибо. Весьма признателен. Мне пора. Теперь вы можете вернуться к работе…

И возобновил спуск, который и дальше сопровождался обильными словоизлияниями.

Я уже готовился ступить на тротуар, когда мой невольный благодетель там, на верхотуре, наконец-то обрел дар речи и гаркнул:

— Смотри, куда прешь!