строй, словно на плацу.
— Я полагаю, вам следует остаться со мной, мистер Хорнблауэр, — сказал Эдрингтон.
Он направил лошадь между двумя колоннами, Хорнблауэр отупело следовал за ним. Еще один приказ, и полубатальон медленно двинулся через долину, сержанты отсчитывали шаг, сержант-майор следил за дистанцией. Повсюду, выбиваясь из сил, бежали эмигранты. Вот один из них, задыхаясь, рухнул на землю. Потом справа за холмом возникла цепочка плюмажей, цепочка сабель — кавалерийский полк рысью скакал вперед. Хорнблауэр увидел, как взметнулись сабли, как лошади перешли в галоп, услышал крики атакующих. Солдаты в красных мундирах не двигались. Затем раздался приказ, и полубатальон неспешным шагом перестроился в каре. Верховые офицеры оказались в середине. Атакующие всадники были не более чем в сотне ярдов. Один из офицеров начал низким голосом отдавать приказы — нараспев, словно распоряжался некой торжественной церемонией. По первому приказу солдаты сняли с плеч ружья, по второму все враз щелкнули открываемыми полками. По третьему подняли ружья и прицелились.
— Слишком высоко! — сказал сержант-майор. — Ниже, эй, седьмой номер.
Атакующие были уже в тридцати ярдах. Хорнблауэр видел передовых всадников в развевающихся за плечами плащах. Они держали сабли наголо.
— Пли! — скомандовал низкий голос.
Раздался грохот — все ружья выстрелили одновременно. Каре окуталось облаком дыма. Там, куда смотрел Хорнблауэр, несколько десятков людей и лошадей лежали на земле, некоторые в предсмертных судорогах, некоторые без движения.
Кавалерийский полк разбился о каре, словно волна о скалу, и, не причинив вреда, пронесся вдоль его флангов.
— Неплохо, — сказал Эдрингтон.
Вновь зазвучал низкий речитатив; словно марионетки на одной веревочке, стрелявшие только что солдаты перезаряжали ружья. Все враз скусили патроны, все враз забили заряд, все враз, одинаково наклонив голову, выплюнули пули в ружейные стволы. Эдрингтон внимательно смотрел, как кавалерия беспорядочной толпой собирается в долине.
— Сорок третий, вперед марш! — приказал он.
Тихо и торжественно каре разделилось на две колонны и продолжило прерванный путь. Отряд, охранявший фланг, присоединился к ним, оставив на холме убитых лошадей и людей. Кто-то крикнул «ура!».
— Молчать в строю! — заорал сержант-майор. — Сержант, узнайте, кто кричал.
Но Хорнблауэр заметил как тщательно он следит за дистанцией между колоннами, поддерживая ее в точности такой, чтобы рота, перестроившись, образовала каре.
— Вот они опять, — сказал Эдрингтон.
Кавалерия построилась для новой атаки, но каре уже ждало ее. Лошади устали, а люди порастеряли свой пыл. На английских солдат двигалась не прежняя сплошная стена всадников, а отдельные кучки, которые бросались то туда, то сюда и отскакивали в сторону, натолкнувшись на ряд штыков. Атака захлебнулась, по команде сержанта солдаты время от времени обстреливали наиболее назойливые отряды. Кто-то из французов (судя по золотому шитью на мундире — офицер) натянул поводья перед строем штыков и вытащил пистолет. Прежде чем он успел выстрелить, разом грянули полдюжины ружей, лицо офицера превратилось в жуткую кровавую маску, и он вместе с лошадью рухнул на землю. Потом кавалерия разом повернулась, как скворцы на поле, и колонна могла продолжать свой путь.
— Никакой дисциплины у этих французов, что с той стороны, что с этой, — заметил Эдрингтон.
Колонна двигалась к морю, к спасительным кораблям, но Хорнблауэру казалось, что она еле ползет. Солдаты с томительной тщательностью печатали шаг, а рядом и впереди бурным потоком неслись эмигранты, торопясь укрыться в безопасности. Оглядываясь, Хорнблауэр видел наступающие колонны — революционная пехота нагоняла.
— Только позвольте людям бежать, и вы ничего другого от них уже не добьетесь, — сказал Эдрингтон, проследив взгляд мичмана.
Крики и стрельба с фланга привлекли их внимание. По полю рысью неслась запряженная в повозку кляча. Повозка подпрыгивала на кочках, кто-то в моряцкой одежде держал поводья, другие моряки отстреливались от нападающих всадников. То был Брейсгедл на своей навозной телеге — он потерял пушки, зато спас людей. Когда повозка приблизилась к колоннам, преследователи отстали; Брейсгедл заметил Хорнблауэра и возбужденно ему замахал.
— Боадицея и ее колесница![18] — завопил он.
— Вы очень обяжете меня, сэр, — гаркнул Эдринггон, — если отправитесь вперед и подготовите все к нашей погрузке!
— Есть, сэр!
Тощая лошаденка рысью побежала вперед, телега подпрыгивала на ухабах, ухмыляющиеся моряки цеплялись за борта. Сбоку волной накатила пехота; безумная, размахивающая руками, бегущая толпа пыталась перерезать Сорок третьему путь. Эдрингтон взглядом окинул поле.
— Сорок третий! В развернутый строй! — крикнул он.
Словно хорошо смазанная машина, полубатальон выстроился в ряд на пути бегущей толпы; каждый солдат вставал на свое место, словно кирпич в кладку.
— Сорок третий, вперед марш!
Медленно и неумолимо красная цепочка двинулась вперед. Толпа бежала к ней, офицеры размахивали шпагами, зовя людей за собой.
— Заряжай!
Ружья разом опустились, щелкнули зарядные полки.
— Цельсь!
Ружья пошли вверх, толпа заколебалась. Кто-то пытался отступить и укрыться за товарищами.
— Пли!
Грохот выстрелов. Хорнблауэр, глядя с лошади поверх голов, видел, как рухнули подкошенные выстрелами передовые французы. Красная цепочка двигалась вперед; после каждого шага раздавался приказ, и солдаты перезаряжали, как автоматы. Пятьсот ртов выплевывали пятьсот пуль, пятьсот правых рук враз поднимали пятьсот шомполов. Когда солдаты вскидывали ружья, чтобы прицелиться, красная цепочка оказывалась среди убитых и раненых; при наступлении толпа отпрянула назад и теперь под угрозой огня отступала дальше. Залп был дан, наступление продолжалось. Новый залп, новое наступление. Толпа рассыпалась, кто-то обратился в бегство. Теперь все повернулись спиной к стрелкам и бросились бежать. Склоны холма были черны от бегущих людей, как тогда, когда бежали эмигранты.
— Стой!
Наступление прекратилось; цепочка перестроилась в сдвоенную колонну и продолжала отступление.
— Весьма удовлетворительно, — заметил Эдрингтон.
Лошадь Хорнблауэра осторожно переступала через убитых и раненых, а сам он так старался усидеть в седле, что не сразу заметил впереди море. Здесь качались на якоре корабли и — о благословенное зрелище! — шлюпки гребли к берегу. Как раз вовремя — самые отчаянные из революционных пехотинцев уже настигали колонны, обстреливая их издалека. То один, то другой солдат падал убитым.
— Сомкнись! — командовал сержант, и колонны твердо шли вперед, оставляя за собой убитых и раненых.
Лошадь под адъютантом вдруг фыркнула, прянула в сторону и упала на колени, затем, брыкаясь, стала заваливаться набок. Веснушчатый адъютант успел высвободить ноги из стремян и отскочить в сторону: еще немного, и лошадь придавила бы его.
— Вы ранены, Стэнли? — спросил Эдрингтон.
— Нет, милорд. Все в порядке, — ответил адъютант, отряхивая красный мундир.
— Вам недолго придется идти пешком, — сказал Эдрингтон. — Нет надобности высылать солдат вперед, чтобы отогнать этот сброд. Встанем здесь.
Он посмотрел на рыбачьи хижины, на бегущих в панике эмигрантов, на революционную пехоту, наступающую по полям. Времени на размышления не оставалось.
