Свои интересы прибалтийско-немецкое дворянство отстаивало, опираясь на систему сословно-представительных органов. Все вопросы, касающиеся жизни губернии, избрания чиновников местного самоуправления, суда, полиции обсуждались на ландтагах (лифляндском, эстляндском и эзельском), собиравшихся раз в три года. Их постановления имели силу закона для местного населения.
Членами ландтага с правом полного голоса могли быть только представители привилегированных дворянских семей, которые владели землями в Прибалтике ещё во времена Ливонского ордена, польского и шведского владычества. В середине XVIII в. их фамилии были занесены в особую привилегированную дворянскую матрикулу (список дворянских родов), составленную для Лифляндии (172 дворянские фамилии), Эстляндии (127 фамилий) и Эзеля (25 фамилий)[41]. С этих пор, точнее с 1747 г., начинает обозначаться разделение дворян на два разряда: на вписанных в матрикулу, т.е. имматрикулированных (это собственно рыцарство) и на дворян, не вписанных в матрикулу, которых стали называть или земством (Landschaft) вообще или земскими владельцами (Landsassen). Такое разделение на рыцарство и ландзассов нередко давало повод для пререканий между ними, поскольку последние пользовались меньшими правами.
В перерывах между ландтагами губерниями руководили ландраты (земские советники), избиравшиеся из представителей наиболее родовитых семей. Власть помещиков не распространялась на города. Там господствовал магистрат, представлявший интересы городского дворянства и купечества.
Если правительство или губернаторы, видя злоупотребления, считали необходимым вмешаться в деятельность местных немецких властей, это далеко не всегда приносило желаемый эффект.
Дело в том, что прибалтийско-немецкое дворянство и бюргерство края приобрело среди своих представителей в Петербурге могущественных защитников и покровителей. Частично это было достигнуто путём отстаивания доктрины о договорном характере привилегий вкупе с заверениями в своей особой лояльности и преданности консервативным началам, частично — обыкновенным подкупом. Как свидетельствует Я. Зутис, одни из покровителей, как, например, князь Меншиков, оказывали единовременные услуги, другие были на постоянном подкупе. Так, всегдашними ходатаями по делам рижского магистрата являлись барон Шафиров и Остерман. Постоянным адвокатом рыцарства выступал Левенвольде{103}. В случае необходимости прибалтийское дворянство противодействовало вмешательству в местные дела также встречным обращением к царю.
И всё же это была оборона слабых против сильного. Поэтому важно было всячески беречь то настроение русской власти, которое позволяло сохранять привилегии. Это значило: избегать резких конфликтов, по возможности вести дело без шума, в тиши канцелярий и кабинетов, с опорой на соплеменников, достигших высокого положения в Петербурге.
Хотя центральная власть и сохранила особый остзейский порядок, всё же имперско-российский отпечаток, изменявший немецкие ландшафты края, с каждым десятилетием ощущался всё сильнее. Например, при Петре Первом Нарва превратилась в крупный торговый город Эстляндии. После 1710 г. развернулось большое строительство и в Ревеле. Здесь была построена новая гавань, а в районе Ласнамяги, где находились сенокосы и выгоны, был разбит парк, украшенный скульптурами и известный ныне под называнием парк Кдцриорг. Со второй четверти XVIII в. Ревель стал превращаться в аванпорт Петербурга в начале и в конце навигационного периода, когда лёд препятствовал судоходству в восточной части Финского залива.
V.2. Крестьянский вопрос в Прибалтийском крае. Как мельник Яан из деревни Вохнья боролся за справедливость
Прибалтийско-немецкое дворянство, хлопоча о своих выгодах и приобретя в 1710 г. обширные права на владение имениями и деревнями, а также на аренду казённых земель, совершенно не позаботилось о своих крестьянах. Воспользовавшись щедростью русского правительства, оно не проявило щедрости к своим крестьянам — эстонцам и латышам. О них вспомнили только в 21-й статье аккордных пунктов. В ней, в частности, сказано: «Такожде и во время войны с Россией отвезённое крестьянство оттуда отпущается и каждый из оных в прежнее место безопасно отправляется, дабы земля крестьян имела, и чтоб не осталась она в явный вред отчасти не обработана» (Прибалтийский сборник. Т.Н. С. 533). То есть речь шла лишь о возвращении рабочей силы при полном забвении прав, которыми латыши и эстонцы пользовались, находясь под шведским суверенитетом. Шведские правила определения повинностей и барщинных работ больше не применялись. Дворянство вернулось назад к временам Сигизмунда — Августа. Одновременно обычным делом стал и старый произвол. Он заходил так далеко, что русское правительств, возмутившись «остзейскими» злоупотреблениями, потребовало от помещиков, чтобы они не препятствовали свободе браков между крестьянами. А через некоторое время русские власти запретили арендаторам казённых имений самовольно определять повинности крестьян, брать их к себе в услужение или отдавать в наём другим хозяевам.
Однако правительству было трудно бороться с помещичьим произволом, которого оно, конечно, не желало. Помещики, опираясь на жалованные грамоты, твёрдо стояли на своём. В результате крепостнический гнёт в прибалтийских губерниях был более тяжёлым, чем во внутренних губерниях России.
В целях восстановления имений, пострадавших от войны, и обеспечения роста доходов помещики стремились увеличить объём сельскохозяйственной продукции. Как и прежде, они шли по пути экстенсивного земледелия. Для расширения запашки использовался старый испытанный метод: захват крестьянских земель. Большое количество дворов, опустевших во время эпидемии чумы, просто присоединялось к имениям. Бывали случаи, когда крестьян выгоняли даже из деревень и поселяли на такой земле, где прокормиться было крайне сложно.
Крестьянам запрещалось продавать свою продукцию на городских рынках. Они могли продавать её только помещику, который сам назначал цену, конечно, крайне низкую. В то же время помещики, с большой выгодой для себя, продавали крестьянам товары, которые они гораздо дешевле могли бы купить в городе: соль, железо, табак, сельди. Крестьянам запрещалось также заниматься винокурением, которое являлось привилегией помещиков.
Несмотря на гнёт, пассионарные и бунтарские элементы в эстонском народе не переводились. История сохранила память о несгибаемом мужестве и твёрдости мельника Яана из деревни Вохнья. Помещик отобрал у него весь скот, непрерывно увеличивал повинности, заставил его отца поселиться на разорённом дворе, жестоко избивал обоих, топтал ногами, когда отец и сын протестовали против его самодурства, деспотизма, грабежа.
И это был не какой-то единственный и исключительный случай. В одинаковом с Яаном положении были все эстонские крестьяне. Не случайно в одной эстонской песне поётся:
Где от курочек яички?В глотку ястреба попали.Чуть родился жеребёнок —У господ готова упряжь.Принесла бычка корова —Глядь, и он на барском поле.Оттого и земли плошеИ соломенные крышиПрохудились, обветшали.{104}
Мельник Яан, не желая мириться с таким положением, неоднократно подавал жалобы на своего помещика в суды и другие учреждения. В 1737 г. Яан приехал в Санкт-Петербург и обратился с жалобами в юстиц-коллегию и даже лично к императрице Анне Иоановне. Отсюда его отправили в Ревель, где выпороли и приговорили к тюремному заключению за то, что он «осмелился приблизиться к высокому трону её величества императрицы» и «подал необоснованную жалобу на своего господина». Но эти репрессии не подавили волю эстонского крестьянина к сопротивлению. Он бежал из тюрьмы через печную трубу и снова явился в Петербург с требованием справедливости и возмещения убытков.
Петербургская юстиц-коллегия, видимо, поражённая настойчивостью эстонского крестьянина, сделала запрос в высшие административные и судебные органы Эстляндии и Лифляндии. Он касался прав помещиков на собственность и имущество крестьян, на обложение их повинностями и применение телесных наказаний. Немцы сразу же не только заняли круговую оборону, но и перешли в наступление. Было составлено официальное разъяснение, которое в 1739 г. лифляндский ландрат барон Розен от имени дворянства довёл до сведения юстиц-коллегии лифляндских и эстляндских дел. В историю оно вошло как «Декларация Розена». В нём утверждалось, что всякое имущество, приобретённое крепостным, принадлежит помещику как accessorium; нельзя не только уменьшить, но даже определить меру исправительных наказаний; следует воспретить приём жалоб от крестьян на помещиков, так как злоупотреблений власти нет и быть не может, ибо разорение крестьян влечёт за собой и разорение помещиков; следовательно, помещик уже в своих интересах не может угнетать и разорять крепостных{105}. Ответ юстиц-коллегии на это заявление неизвестен. И это неудивительно, ведь серьёзные меры по улучшению положения крестьян в Лифляндии и Эстляндии начнут применяться гораздо позднее, только к концу XVIII столетия, но они, несмотря на оговорку в жалованных грамотах, не пошатнут сколько-нибудь значительно привилегии немецких пришельцев и в конечном итоге обернутся во вред России.
