Читаем без скачивания Война - Аркадий Бабченко

– Да, – говорю я. – А тебе?

– Здорово, – отвечает он и толкает меня локтем в бок.

Я протягиваю ему сгущенку.

Две банки сгущенки, кулек печенья, десяток карамелек и бутылка лимонаду – вот и все, что получили мы за горы, за Грозный, за четыре месяца войны и шестьдесят восемь погибших. И то не от государства, а от наших же матерей, скопивших копейки со своих нищенских деревенских пенсий, урезаемых этим самым государством на военные расходы. Да и пошло оно все на хрен! Мы воюем только друг за друга и готовы пойти в бой хоть сейчас, а медали можете пришпилить себе на зад ницу, пусть звенят, как новогодняя елка!

Фикса вытирает испачканные сгущенкой руки о штаны Пиноккио и бережно берет открытку. Она раскрашена под российский флаг, на котором нарисованы три трубы и золотом написано: «Слава защитникам Отечества!» Фикса держит открытку двумя пальцами, боясь испачкать, и читает нам вслух:

– Дорогие защитники Отечества! Дорогие ребята! Мы, учителя и ученики шестого класса «Б» школы № 411 Восточного округа города Москвы, от всей души поздравляем вас с Днем защитников Отечества. Ваш благородный подвиг болью и гордостью отзывается в наших сердцах. Болью потому, что вы подвергаете себя ежеминутной опасности. Гордостью потому, что не перевелись еще смелые, сильные люди в России. Благодаря вам мы можем спокойно учиться, наши родители – трудиться. Берегите себя, будьте бдительны. Храни вас Господь. Возвращайтесь скорее, мы ждем вас с победой. Слава вам, слава!

Некоторое время мы молчим, пораженные этими словами.

– Это кто, это мы, что ли, сильные люди? – спрашивает наконец Пинча. Из его открытого рта вываливаются крошки печенья.

– Да, Пиноккио, это ты, – отвечает ему Гарик. Он серьезен.

– Хорошая открытка, – говорит Фикса, бережно рассматривая ее.

– Плохая, – возражаю я, – бумага глянцевая.

– Дурак ты. Написано хорошо.

Его голос слегка дрожит, глаза становятся влажными. Черт возьми, что это с ним? Неужели он растроган? Неужели этот воронежский мужик, никогда не говоривший высоких слов и понимавший лишь самые простые вещи, такие как жратва, курево и сон, такие же простые и надежные, как и он сам, растроган детской открыткой? Черти б меня драли…

Я беру у него открытку, рассматриваю ее. Она совсем не такая, как те подлые открытки, которые присылали нам перед президентскими выборами в девяносто шестом году. Нас тогда на время перестали называть ублюдками и полупидорами и стали обращаться «дорогой российский воин» и «уважаемый избиратель». Это были первые выборы в нашей жизни, а для троих из нас они стали последними. Они не успели отдать свои голоса ни одному из кандидатов и умерли, так и не выполнив своего гражданского долга.

– Школа находится в Восточном округе, это недалеко от меня. Хочешь, после войны я заеду туда и поблагодарю их? – говорю я, чтобы сделать Фиксе приятное.

– Мы вместе заедем в эту школу. Нам обязательно надо заехать, видишь, они вспомнили о нас, собрали деньги, прислали гуманитарку. Зачем? Кто мы им? Жалко, Барабана нет. Зря я его гонял, там, на сопке, кричал на него. И ты его тоже зря гонял, – говорит он Аркаше. – Зачем ты его бил, а? Он же пацан еще совсем был! Зачем ты его бил, а?

Аркаша не отвечает. Мы молчим. Фикса плачет.

Я складываю открытку пополам и засовываю во внутренний карман. Сейчас я и вправду верю в то, что заеду в эту школу после войны.

После сладостей в батальоне начинается «дристуха». Наши желудки отвыкли от нормальной пищи, и нас несет с удвоенной силой. Смотровые ямы гаража завалены до самого верха, над ними тучами кружат мухи.

Олег объясняет такой разгул дрисни реакцией организма – смертельная опасность миновала, мы расслабились, начались болезни.

– То ли еще будет дома! – предрекает он. – Вот увидите, мы вернемся с войны дряхлыми развалинами с полным набором болезней.

Мне кажется, причина в другом. Батальон зажат на маленьком пространстве, и на наши котелки садятся те же самые мухи, что кружат над ямами.

Мы сидим на корточках в мясном цехе, это единственное незагаженное место, где еще можно пристроиться. Мы можем провести так полдня, надевать штаны нет никакого смысла, дизентерия – такая штука, когда по-большому хочется постоянно. Иногда ничего не можешь из себя выдавить, а иногда наоборот – тебя несет кровью на семь метров против ветра.

– Ложные позывы, – говорит Мутный, – один из симптомов острой инфекционной дизентерии.

Он держит в руках «Медицинскую энциклопедию», которую нашел еще в Грозном и таскал по всей Чечне, определяя у нас симптомы то брюшного тифа, то сибирской язвы, то чумы или холеры. Теперь энциклопедии пришел конец, она сделана из мягкой газетной бумаги, и за два дня от нее остался лишь переплет. Дизентерия – последняя болезнь, которую выдалось диагностировать на своем веку этому доброму справочнику.

– А помните, как нас в полку заставляли гадить на бумажку? – лыбится Гарик.

– Точно, было такое, – смеется Олег.

Перед отправкой в Чечню полк два раза в неделю строем уходил за казармы и там поротно оголял зады, подложив под себя клочок бумажки. Между шеренгами ходила молодая симпатичная женщина-медик, а нас заставляли испражняться у нее на глазах и протягивать ей экскременты на предмет дизентерии. Мясо должно отправляться на убой здоровым, и никого не волновало, стыдно нам или нет. О каком романтическом отношении к женщине может идти речь после этого? Убили в нас всю романтику, размазали кирзачами по плацу…

Впрочем, сейчас такой заботы о нас никто не проявляет. Нам лишь раздают какие-то желтые таблетки – по одной на троих. Мы едим их по очереди. Толку от такого лечения ноль.

– Внимание, крупный калибр! Всем в укрытие! – говорит Фикса и выдает оглушительную очередь.

Аркаша отвечает ему калибром поменьше, Мутный бьет одиночными. Всех переплевывает Пинча. Он долго тужится и наконец издает такой звук, что в окрестных окнах повылетали бы стекла, будь они целыми.

– Тактическое ядерное с обедненным ураном, – ухмыляется он. – Пять тонн в тротиловом эквиваленте.

Ночами батальон оглашается утробным урчанием и стонами. Часовые гадят прямо с крыш, бегать вниз-вверх по двадцать раз за ночь слишком утомительно. Ночное небо помимо крупных звезд расцвечивается белыми солдатскими задницами. Ходить под крышами становится опасно.

У меня возобновляются кровотечения, кальсоны постоянно покрыты коркой крови. Впрочем, кровотечения у нас у всех. Прямая кишка набухает и вываливается из задницы на несколько сантиметров. Штаны спустил, полжопы наружу, и сидишь, как аленький цветочек, округу озаряешь. Пока все свои кишки подотрешь, полрулона бумаги изведешь. Да и где ее взять, бумагу-то? Мы обдираем со стен каптерок оставшиеся куски обоев и шкрябаем по заднице заскорузлым клейстером. Кишкам это совсем не на пользу, кровь из штанов стаканами вычерпывать можно.

– Бляха-муха, вот наградил нас Господь! – говорит Аркаша. – У всего батальона в заднице цветки распустились! Через что воюем, то и награждают…

– Ох-ох… И за что ж нам такое, – стонет Пиноккио.

В административном здании я нахожу рулон бумажных полотенец и прячу его в куче мусора. Пользуюсь им, только когда никого нет рядом. Взводу такой рулон – каждому полраза подтереться, а один я на какое-то время обеспечен.

В целях борьбы с дизентерией комбат вводит наряд по мытью котелков. Теперь после каждого приема пищи дежурный обязан отмыть котлы всего взвода.

Воды в батальоне нет, и мы моем котелки в тех же бетонных быках, где стираем портянки. Хлопья мыла и жира плавают в зеленой воде вместе с мотылем, и нам приходится отгонять живность руками, чтобы набрать полкотелка.

Воровство воды возобновляется. У нас в этом плане стратегически выгодная позиция: как только АРС въезжает в ворота, мы перекрываем ему дорогу и не отпускаем, пока не наполним все имеющие у нас емкости. Аркаша с Фиксой раздобыли где-то ванну, и мы ходим с ней за водой. Зампотылу грозится нас расстрелять, но все равно каждое утро мы идем на свой промысел.

Около быков приходится выставлять караул. Один раз дело доходит до драки.

Нас поднимают по тревоге: под Мескер-Юртом расстреляли «уазик» с ментами. Мы выезжаем на двух бэтээрах – взвод пехоты и три наших расчета. Первая машина поднимает огромные тучи пыли, невозможно ни дышать, ни смотреть; пыль скрипит на зубах, набивается в нос, серым инеем пушистит ресницы. Мы закрываем лица косынками, но они не помогают, дышать все равно невозможно. Сволочная природа: зимой – непролазная грязь, летом – эта чертова пыль, которая во время дождя опять же превращается в тесто.

«Уазик» стоит на дороге посреди поля, от него почти ничего не осталось. Машина изрешечена, как дуршлаг, один бок сильно разворочен, из него торчит покореженный металл, сиденье свернуто штопором; я мельком успеваю заметить ноги, еще какое-то мясо. Отворачиваюсь. В машине было четверо. Пинча говорит: из того, что осталось, и полчеловека не соберешь. Сюда уже приехала местная милиция, нам делать ничего не приходится, мы лишь охраняем опергруппу. Через пару часов уезжаем.