Увы, знаю (по краткой информационной заметке в каком-то из советских научно-популярных журналов начала 1980-х) только сам факт исследования. Более двух десятилетий восстанавливал его возможную логику. Если моя реконструкция верна, то ключевых факторов, определяющих высоту барьера окупаемости, немного: текущий уровень развития науки и техники (чем он выше, тем сложнее - значит, дороже - создать новое, ибо заметная доля простых решений уже найдена), соотношение оплаты разработчиков и серийных производителей (чем оно выше, тем больше в цене товара доля, приходящаяся на разработку), простота преодоления ограничений права копирования.
В рамках моей реконструкции порог окупаемости сейчас в Западной Европе - примерно 400 миллионов человек, а на постсоветском пространстве - примерно 200 миллионов. Население Европейского союза куда выше порога, поэтому он теоретически может вовсе отказаться от взаимодействия с другими регионами (если не учитывать необходимость закупки сырья). Любая из постсоветских республик меньше порога, то есть её экономическая автаркия - независимость от остального мира - невозможна даже в случае наличия на собственной территории всего необходимого сырья (чем нынче может похвастаться только Российская Федерация).
Вдобавок наши естественные условия столь отличны от зарубежных, что по многим отраслям экспорт не может заменить наш собственный рынок. Так, при среднем расстоянии автомобильной поездки, характерном для Западной Европы, выгодно вкладывать громадные силы в развитие, совершенствование и поддержание дорожной сети, а при среднем расстоянии, характерном для европейской части Руси (не только Великой, но и Малой, и Белой) выгоднее те же силы вложить в прочность и проходимость самих автомобилей.
Выходит, альтернативы воссоединению былого Союза нет?
Значение первых двух факторов, влияющих на окупаемость, очевидно. На третий же я обратил внимание всего несколько лет назад. Между тем он также очень интересен. В самом деле, если бы несанкционированное копирование результатов творческой деятельности было вовсе исключено, ничто не мешало бы назначать за творения практически любую цену и тем самым гарантировать окупаемость сколь угодно больших затрат на разработку.
Правда, модная нынче теория предельной полезности уверяет: если выгода, извлекаемая из приобретения, меньше расходов на него, покупать вовсе незачем. Но без значительной части новых разработок почти невозможно обойтись. Попробуйте предложить диабетику ограничиться животными инсулинами вместо человеческого, производимого соответственно модифицированными микроорганизмами (как известно из медицинской статистики, на свином инсулине можно прожить порядка десятилетия, а на человеческом - почти столько же, сколько в отсутствие диабета). Или хотя бы организуйте в нынешней Москве с её автопробками встречу десятка человек без мобильных телефонов у каждого. Тут уж предельная полезность близка к бесконечности, так что цена определяется - в полном соответствии с трудовой теорией стоимости - исходными трудозатратами да превышением спроса над предложением. Монополист может предлагать сколь угодно мало и тем самым покрывать любые затраты.
В либертарианской теории аппетит монополии ограничивается потенциальной конкуренцией: мол, если непомерно задерёшь цену - рано или поздно окажется выгодным создать параллельный бизнес даже с нуля. Но та же либертарианская теория прямо воспрещает ущемлять (а тем паче изымать) любую собственность - в том числе интеллектуальную. Следовательно, конкуренция на объектах такой собственности невозможна. Едва ли не все варианты человеческого инсулина уже запатентованы, так что их розничная цена достаточна для покрытия многих сотен других фармацевтических и биотехнологических исследований. А конкуренция в сотовой связи обеспечена внерыночным решением государств выделять полосы частот только под стандарты форматов связи, открытые для независимых друг ог друга производителей.
Юридическая фикция «интеллектуальная собственность» ныне поддержана всей мощью закона. Вспомним хотя бы четвёртую часть Гражданского кодекса РФ, продиктованную призывами поскорее втянуть республику в ВТО. Правда, но сравнению с американским законодательством в этой сфере наш закон ещё довольно разумен. Но и его достаточно, чтобы казалось возможным окупить любые расходы на разработку.
Но именно «казалось». Вице-губернатор Михаил Евграфович Салтыков (он же писатель Николай Щедрин) указал: свирепость законов российских умягчается единственно необязательностью исполнения оных. В других державах это правило действует не столь откровенно, но столь же неукоснительно. В частности, каждое государство, желающее быстро создать у себя мощную и независимую промышленность (от Германии в 1860-е и Японии в XX веке до нынешнего Китая), старательно закрывает глаза на копирование всего созданного за рубежом, а то и поощряет промышленный шпионаж.
Словом, доля расходов на разработку в цене товара должна быть ниже цены обхода запретов копирования. Отсюда и необходимость выпуска достаточного числа экземпляров нового изделия. А значит - порог населённости рынка.
Между тем нынешняя версия «интеллектуальной собственности» - далеко не единственная возможная. История накопила множество иных способов вознаграждения творцов. В частности, в советское время любой желающий мог наладить производство чужих разработок на тех же условиях, что и собственных. Но при этом обязан выплачивать разработчику определённую государством долю своей экономической выгоды.
Разработчику такая схема удобнее охоты за нелегальными копировщиками. Да и копировщикам разумная плата проще совмещения незначительной дополнительной выгоды со значительными неудобствами подпольной деятельности. Её можно рассматривать как страховку: первоначальный разработчик берёт на себя все риски, связанные с возможной неудачей, и копировщикам достаётся гарантированно востребованный продукт.
Правда, в советские времена дело осложнялось политическими соображениями. Например, в 1970-80-е годы авторское вознаграждение за изобретение не могло превышать 20 ООО рублей (по тогдашнему официальному курсу - около 20 кг золота, реально - раз в десять меньше), причём независимо от числа соавторов. А некоторые направления творчества порою объявляли вовсе неблагонадёжными. Но в целом система оплаты творческой деятельности работала надёжно. И любым авторам было выгодно воспроизведение их творений в любом уголке страны, любыми производителями.
Не располагаю достаточными сведениями для точного расчёта выгодности советской системы поощрения творчества по сравнению с нынешней. Но в целом очевидно: возврат к советскому опыту в этой сфере заметно понижает порог окупаемости новых разработок. Не исключено даже, что промышленность РФ в этом случае могла бы не нуждаться во всём рынке былого Союза.
Правда, КПД любой системы меньше единицы. Так что надёжнее и воссоединять нашу родную страну, и в полной мере использовать опыт эпохи самого быстрого в нашей истории промышленного (и востребованного промышленностью научного) развития. Мы уже достаточно долго прожили при новом порядке, чтобы научиться выбирать лучшее из старого.
© 2012.05.29. Впервые опубликовано в «Бизнес-журнале»
Косвенные капиталовложения
Образование и здравоохранение жизненно необходимы бизнесу
Толчком для этой статьи послужила новость, мелькнувшая на телеэкранах в апреле 2012-го. Министерство здравоохранения и социального развития распорядилось закрыть хирургическое отделение в уникальном санатории для детей с разнообразными поражениями опорно-двигательного аппарата и сократить до 21 дня допустимый срок пребывания гам. Мол, санаторий должен оздоровлять, а оперировать надлежит в специально приспособленной больнице, и если на оздоровление требуется более грех недель, то опять же надлежит проводить полноценные лечебные действия в специальной больнице.
Не понаслышке знаю: в советское время - как ныне велено думать, куда сильнее нынешнего заформализованное, - таких ограничений не было. Мой брат Владимир (в отличие от меня, умный) немалую долю здравомыслия накопил как раз в детстве, проведенном в основном в санаториях. От бабушки по отцовской линии Любови Ефимовны - одной из виднейших фтизиатров Одессы, долгое время бывшей главным врачом крупнейшего в регионе туберкулёзного санатория № 6 «Аркадия», мы оба изрядно нахватались палочек Коха. Брат в первые несколько лет жизни сидел на диете из-за младенческого расстройства пищеварения. Потому был куда слабее меня. Зараза размножилась в нём до уровня интоксикации - явно выраженного воздействия веществ, выделяемых микробами, на организм. Во избежание дальнейшего развития процесса ему пришлось провести в детских туберкулёзных санаториях в общей сложности лет восемь, появляясь дома примерно на 2-3 месяца в году. Перерывы между этими появлениями были куда больше трёх недель.
