Я и знать не знал, что между ними состоялся такой разговор: моя собственная мать попросила мою девушку подождать, пока я остепенюсь. Оказывается, она меня поддерживала.
У меня сдавило грудь.
Значит, вот как я выглядел в их глазах? Как избалованный ребенок, который думает только о себе?
Да, на дне рождения я был не в лучшей форме, но сейчас начинаю думать, что, пожалуй, был не в форме большую часть времени. И в том, что у них состоялся такой разговор, нет ничего хорошего.
Даже можно сказать, это очень плохо, хуже и быть не может.
Но я на сто процентов уверен, что здесь, на открытом рынке, я точно не мог ничего натворить.
Знакомые голоса за спиной. Оборачиваюсь. Дженн и Хилари идут в мою сторону с коричневыми стаканчиками с кофе в руках. Закутанные, с порозовевшими носами, как будто гуляли очень долго, что вполне вероятно: Дженн с Хилари могли болтать часами. Чаще всего предметом их разговоров были бывшие парни Хилари, но сегодня она восторженно рассказывает о том, как Марти принес ей в постель завтрак и кофе из новой кофейни. И я не могу сдержать улыбки. Марти так о ней заботится.
– Это здесь! – восклицает Хилари, оборвав свой рассказ на полуслове.
Я прослеживаю за ее взглядом. Сырная лавка.
Они подходят ближе и начинают дегустировать образцы на прилавке.
– Это он? – спрашивает Дженн, попробовав третий сыр.
Хилари внимательно читает названия, написанные от руки.
– Кажется, нет. Тот был мягче. Извините, пожалуйста, – обращается она к толстощекому мужчине за прилавком. Тот улыбается. – Я ищу любимый сыр своего жениха, но не могу вспомнить название. Такой мягкий французский сыр с сильным ярким вкусом.
Эпуас. Вот что это за сыр. В нашем ресторане он всегда есть на сырной тарелке.
Как и следовало ожидать, через пару секунд мужчина вынимает головку эпуаса и отрезает кусочек на пробу для Хилари. Как только она положила его в рот, ее глаза загорелись.
– Да! – говорит она с радостной улыбкой. – Это он! Дайте мне пару головок, пожалуйста. И еще баночку острого чатни, вон ту. И овсяных лепешек, он их обожает.
– Отлично, мы сделали это. – Дженн с улыбкой наблюдает, как мужчина складывает покупки в пакет. – В котором часу приезжают его родители?
– Кажется, очень рано, – отвечает Хилари, нахмурив брови. – Они всегда приезжают слишком рано, хотя, пожалуй, это их единственный недостаток, так что я не жалуюсь. Ты видела, сколько выпивки они купили для помолвочной вечеринки в прошлые выходные?
Вспоминаю родителей Марти – Венди и Билла. Хилари абсолютно права: они очень добрые и щедрые люди, всегда заботятся о других больше, чем о себе.
Для меня они были как вторые родители.
Хилари расплачивается, и они пробираются обратно между прилавками, когда лучи послеполуденного солнца уже начинают меркнуть в небе.
– Чем вы с Робби собираетесь заняться в эти выходные? – В ее голосе прозвучала какая-то странная нотка.
Помолвочная вечеринка, осколки стекла.
Проклятье. Меня снова охватывает чувство стыда. Я ведь даже не извинился после этого.
Но тогда я и не предполагал, что за подобные вещи следует извиняться.
– Ничего особенного, наверное, просто будем отдыхать, – отвечает Дженн и опускает взгляд на тротуар. – Робби, кажется, сегодня работает.
– Знаешь, после всего, что ты мне рассказала, думаю, тебе стоит посвятить вечер себе. Горячая ванна, бокал вина. Тебе нужно расслабиться.
Я и забыл, что Хилари единственная, с кем Дженн могла обсуждать такие темы. Причем только при личной встрече, как мне однажды сказала Хилари. Чтобы сломать ее барьеры, нужно говорить с ней с глазу на глаз. Сейчас, когда я думаю об этом, мне интересно, связано ли это с ее мамой и с тем, что Дженн не хотела ее лишний раз беспокоить. Она привыкла держать все в себе – не только плохое, но и хорошее. И предпочитала личный разговор текстовым сообщениям или телефонным звонкам. В отличие от меня, с моей болтливостью, она могла довериться только тем, кто ей по-настоящему близок. Тем, кому она действительно небезразлична.
Вот черт! До меня наконец дошло: в тот вечер, когда Дженн зашла в Burn’s Bar, она хотела рассказать мне о результатах экзамена.
Неужели я настолько отдалился от нее?
У Хилари звонит телефон – какая-то какофония от Эда Ширана[28]. Они останавливаются у выхода.
– О, привет, – с улыбкой говорит Хилари в трубку. – Через час? Вот блин, ну ладно. Да, так и сделаем, спасибо.
Хилари нажимает на отбой, ее глаза широко раскрыты.
– Прости, Дженн. Это Крис, он сказал, родители приедут даже раньше, чем мы думали. – Она качает головой, но видно, что вся эта семейная суета явно доставляет ей удовольствие. – Он заберет меня на обратном пути из спортзала.
– Без проблем, – отвечает Дженн, чуть погрустнев.
Наверное, ей нелегко видеть, что Хилари и Марти так близки друг к другу, в то время как у нас были проблемы.
Да, теперь я признаю – у нас были проблемы.
– Так странно, что ты уже зовешь их родными, – говорит Дженн после паузы. – Как-то все слишком стремительно.
Хилари, стоящая напротив, слегка хмурится.
– Ну, «когда ты знаешь, ты просто знаешь»[29], так ведь?
– Да, конечно, – отвечает Дженн. – Просто… Принимать на себя такую роль, когда ты еще недостаточно их знаешь… Довольно смело, тебе не кажется?
Я не совсем понимаю, что Дженн имеет в виду, но говорить подобные вещи невесте как минимум странно.
– Не думаю, что время имеет тут какое-то значение, – немного резко произносит Хилари, подтягивая повыше свою сумочку. – Сколько вы уже с Робби? Больше четырех лет. А ты до сих пор не знаешь…
Она замолкает.
Дженн склоняет голову набок.
Держи себя в руках.
– До сих пор не знаю о чем? – спрашивает Дженн в конце концов. Улыбка исчезла с ее лица.
– А, к черту, – бормочет Хилари. – Да ни о чем, Дженн, прости. Я больше ничего не буду говорить…
О мой бог.
– Нет, теперь уж ты должна сказать, – твердо сказала Дженн.
Нет, Хилари, не говори ей.
Перед моими глазами всплывает картинка: белоснежный песок, танцующие люди. Мы с Марти в неоновых жилетах улыбаемся друг другу на тайском пляже.
Хилари на мгновение поднимает глаза к небу, а потом опять опускает взгляд на Дженн:
– Ладно, только не говори Робби и Крису, что это я рассказала. Обещаешь?
– Обещаю, – кивает Дженн.
Хилари начинает рассказывать. И вот оживают воспоминания, которые я годами отталкивал от себя. Пивная воронка во рту у Марти, я заливаю туда что-то очень крепкое и подзадориваю его в компании сомнительных незнакомцев, которых мы только что встретили.
Хилари рассказывает и о том, чем это закончилось: полиция нашла Марти ночью, одного, без сознания. Его отвезли в больницу, где промыли желудок, а потом подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. Когда на следующий день прилетели его родители, им сразу сообщили: если бы Марти не нашли полицейские, он был бы уже мертв.
– А где был Робби? – медленно спрашивает Дженн с непроницаемым лицом.
Хилари просто качает головой, и у меня в животе все переворачивается.
Нетрудно догадаться.
Я был с какой-то девицей, и даже не знал, как ее зовут. В каком-то отеле, явно не нашем. И понятия не имел, что случилось с Марти.
На слух эта история кажется еще более чудовищной.
Но ведь мы были всего лишь детьми, правда же?
Правда?
– Так вот почему он уехал в Шамони, – произносит наконец Дженн.
Хилари кивает:
– Да. А Криса через пару дней родители увезли в Англию.
– И как Марти… Как он все это пережил?
Хилари пожимает плечами, и я с тошнотворным чувством понимаю, что и сам не знаю ответа. Марти уехал домой до конца лета, а осенью у него началась учеба в Бристольском университете. Я отработал в Шамони туристический сезон и решил остаться. В тот период мы почти не общались, и я объяснял это тем, что мы находились в разных странах.
