Читаем без скачивания Сценарий собственных ошибок - Олег Рой

В длинном величественном коридоре элитной поликлиники перед процедурным кабинетом не было ни одного человека. Миша Парамонов, прежде чем постучаться, огляделся, точно надеясь увидеть явившуюся точно из-под земли очередь. Но очередь по-прежнему не объявлялась – здесь присутствовал он один. Единственный пациент. Никуда не денешься… Пришлось постучаться.

– Входите, прошу!

Миша вошел, настороженно втягивая ноздрями крепкий дух медикаментов, дезинфицирующего средства для мытья полов и чего-то еще, неизменно в таких местах присутствующего… Крови? Он терпеть не мог соприкосновения с больницами и поликлиниками – этими местами, где на самих стенах чудился сантиметровый осадок страха и боли. Повинуясь внутреннему инстинкту, он должен был бежать отсюда подальше… Вместо этого он вступил в пределы, отгороженные белой дверью.

– Ваше направление, пожалуйста… Вон туда, за столик. Закатайте рукав.

Именно потому, что Миша терпеть не мог все, связанное с медициной и врачами, он ежегодно проходил в этой поликлинике полное обследование. Обходилось оно недешево даже с учетом его гонораров, однако игра стоила свеч. Чем полнее его организм обследуют, тем раньше смогут назначить профилактику или, тьфу-тьфу, лечение болезней, обнаруженных на ранних стадиях. Что лучше – уничтожить врага в зародыше или оказаться в объятиях его, неизлечимого, на больничной койке? Тут и спору нет. А значит, придется потерпеть кратковременную боль во имя благой цели.

Миша снял пиджак, расстегнул на правой руке манжету рубашки. Закатал рукав. Высокая немолодая медсестра вскрыла пакет с одноразовыми внутривенными иглами. Кажется, она же брала у него кровь год назад? У медсестры был низкий голос, уложенные в гладкую прическу темные волосы с примесью седины под зеленой шапочкой; в целом, вид она имела профессионально-успокаивающий, точно транквилизатор.

«Мать Игоря тоже работала медсестрой в процедурном кабинете», – отчего-то вспомнил Миша. Резиновый жгут, точно оранжевая тугая змея, охлестнул его плечо.

– Поработайте кулаком.

Миша, приученный к этому действию предыдущими обследованиями, начал послушно сжимать и разжимать кулак, глядя в сторону – на белый застекленный шкафчик, внутри которого кучковалось непонятное медицинское оборудование. Смотреть на собственную бледную, покрытую веснушками руку, в которую должна вонзиться игла, он избегал: так можно и сознание потерять! Журналистов считают людьми без нервов, прошедшими огонь, воду и медные трубы. Отчасти это так: в поисках материала для своих блестящих статей Миша не боялся общаться со своеобразными людьми и забредать в неприглядные места, особенно в молодости… Однако правда и то, что в некоторых вещах он болезненно слабонервен. Особенно в том, что касается здоровья.

– Теперь сожмите…

Миша чувствовал покалывание от внедряющегося под кожу инородного объекта – и закусывает губы. «Ничего страшного, – внушал он себе, – ничего страшного». И в то же время боль… и страх… и отвращение… Словно эта пустячная манипуляция, как и все, связанное с медициной, воскрешала в его памяти то, что он хотел бы там навеки похоронить. И завалить массивным надгробным камнем. И воткнуть еще осиновый кол, чтоб не вылезло…

Озерск… Мать Игоря… Друзья… Что-то здесь скрывалось крайне неприятное. Что-то, ставшее источником всех последующих страхов.

Не выдержав, Миша взглянул на свой распрямленный локтевой сгиб, в котором торчала толстая иголка. Из нее ручейком по стенке пробирки вилась вишнево-красная полоса. Непроизвольно он зажмурился.

– Все, держите ватку. Дайте я перебинтую, – голос медсестры остался таким же глубоким и успокаивающим. Миша подумал, что дома она, должно быть, разговаривает так же, как и на работе, что это профессиональная привычка, въевшаяся в плоть и кровь. Не чувствуют ли себя ее родственники хронически больными?

Одеваться с перевязанной на локтевом сгибе рукой было трудно. Так и не застегнув рукав сорочки, Миша подхватил пиджак со спинки стула и покинул гостеприимный кабинет.

Только тут, в коридоре, он испытал странное чувство, брезжущее потерей сознания. Стены поликлиники потеряли очертания, прямоугольные желтоватые лампы на потолке размножились, затанцевали причудливый хоровод. Чтобы не упасть, Миша отступил к стене, нащупал рукой стул и буквально рухнул на него.

И в этом состоянии – на грани отчетливого сознания и обморочного бреда – внезапно нарисовались давно забытые сцены. Те, которые он гнал от себя столько времени. Те, которые, как он ясно понимал, вынудили его вести тот образ жизни, который он ведет сейчас…

Москва. Не эта, комфортная, приветливая к нему Москва, где он известный журналист – нет, другая, жестокая и бесприютная. Они, четверо провинциалов, сдают вступительные экзамены, однако выкроили время, чтобы прийти сюда, на междугородный переговорный пункт. Мише с безжалостной отчетливостью представилось летнее солнце, отчаянно сверкающее в стеклах кабинок для телефонных переговоров. Тогда, в эпоху, еще и не грезившую Интернетом и мобильниками, кабинки эти делались солидно, из дерева; внутри имелась полочка, на которой стоял телефон, а вот присесть было некуда, да и незачем, их невеликих средств достаточно было лишь на короткий разговор.

Еще в Озерске ребята договорились – если потеряются в шумной суетливой Москве, то будут каждые вторник, четверг и субботу приходить в девять вечера к Могиле Неизвестного Солдата. Там они и встретились – сначала с Володей, потом, чуть позже, с Андрюхой и Игорем. А Сашки все не было, уже неделю.

– Мы только узнаем, что с ним, почему не приезжает. Наверняка сейчас все прояснится, он скоро будет в Москве и еще успеет нас догнать, – обнадеживает всех Володя. Все четверо сидят в большом зале: они заказали разговор с квартирой Саши и бдительно прислушиваются, стараясь не пропустить сообщение диспетчера. Им очень хочется верить Володе. Все существо противится тому, чтобы признать, что с Сашкой могло случиться что-то серьезное. С кем угодно, только не с ним!

Мише тоже хочется так думать. Но что-то в глубине подсказывает: всегда случается самое худшее. Все над ним смеются за то, что он нытик, а на самом деле он просто придерживается правила готовиться к худшему: тогда, если оно случится, то не ранит так сильно. Может, Сашку поймали обходчики в вагоне товарняка? Не дай бог, сдали в милицию…

– Ребят, а за езду зайцем что бывает? Посадить не могут, как за хулиганство?

– Обычно штраф, – неуверенно отвечает Игорь.

– А если штраф платить нечем?

Развить эту мысль они не успевают, слышится резкий, неприятный голос дежурной:

– Озерск – восьмая кабина!

Игорь вскакивает со стула. С самого начала они договорились, что звонить пойдет он. Во-первых, они с Сашкой с третьего класса – неразлейвода. Во-вторых, как-никак соседи, и Сашина мать привыкла относиться к нему, как к дополнительному сыну – Сашиному двоюродному брату, что-то вроде того. Все они, пятеро, друзья, но степень дружбы между ними различна…

Когда Игорь скрывается за дверью кабинки с крупной желтоватой восьмеркой, Андрей спрашивает:

– Вов, ну и как у тебя первый экзамен прошел?

– Так себе, – неохотно отвечает Володя. – Видел я работы других ребят – какой рисунок, какая колористическая гамма… Ну какой я рядом с ними, к черту, художник? Провалюсь, наверное. Надо было на архитектора поступать: с математикой у меня всегда было хорошо, а конкурс туда все же поменьше…

Вступительные экзамены – это то, что сейчас волнует друзей больше всего. На переговорный пункт они шли, переживая за Сашу, но эти переживания – второстепенные, отстраненные. Друг в Озерске – они здесь, в Москве, где решается их судьба. Если не поступить в этом году…

Игорь уже вышел из кабинки, приближается к ним по каменному, разделенному на крупные квадраты полу. Лицо у него такое, что у Миши душа проваливается в разношенные кеды:

– Что? Что он сказал?

– Он – ничего, – Игорь вплотную подходит к друзьям, наклоняется. – Он, ребята, в больнице. Тетя Ира, как мой голос услышала, сразу плакать начала. Говорит, ой, Игоречек, такое горе, у Сашеньки перелом позвоночника…

Вот оно! То, что оглушает Мишу по голове, точно обмотанный войлоком рельс. У Сашки перелом позвоночника. Страшная штука. У Сашки, который никогда, в отличие от него самого, не был нытиком, который вечно фонтанировал идеями, был самым подвижным среди них… Если даже с ним это случилось – значит, может, случиться и с любым другим? В любой момент?

– Это из-за… – начинает было спрашивать Володя и испуганно замолкает, не договорив. Всем и так понятно, в чем причина.

– Он никогда не сможет ходить? – Миша с трудом узнает собственный голос, звучащий будто сквозь толщу воды.

– Ну почему? – возмущается Игорь, как будто Миша обрек на нехождение его, а не лучшего друга. – Ничего ведь еще не ясно! Мало времени прошло. Конечно, сейчас ему нельзя вставать, но его лечат. Тетя Ира сказала, лежит в неврологии, а это очень серьезное отделение…