образом стихотворения: ахейские стрелы сыплются в Трою, троянские вырастают им навстречу из земли. Далее, троянская тема, в свою очередь, подсказывала дальнейшую разработку любовной темы: вместо образа дыхания в губах является образ крови в жилах, которая сухо шумит, а потом «идет на приступ»326.
В итоге Мандельштам отбросил начальную строфу стихотворения и тем самым лишил читателя ключа к его пониманию. Стихотворение теперь воспринимается не как развертывание цепочки античных ассоциаций человека начала ХХ столетия, покинутого возлюбленной, а как объективное описание каких-то не вполне понятных, но явно связанных с троянской войной событий.
Для нас сейчас важно, что впервые в поэтических текстах арбенинской серии ситуация взаимоотношений лирического субъекта с адресатом изображается в рассматриваемых стихотворениях как трагическая. Но, может быть, еще важнее, что в ранней редакции стихотворения Мандельштам при решении любовной темы попробовал вариант написания стихотворения «женщине и о женщине», во многом противоположный его античным стихотворениям, в которых современность была задрапирована под греческую древность. Стихотворение «Когда ты уходишь, и тело лишится души…» – это любовное признание, где чувства (особенно – в двух начальных строках первой и второй строфы) предстают «без античного покрова»327.
3
Стихотворение «Когда ты уходишь, и тело лишится души…» не только никогда не печаталось при жизни Мандельштама, но и после его смерти долгое время считалось лишь ранней редакцией стихотворения «За то, что я руки твои не сумел удержать…» и в качестве самостоятельного текста было впервые опубликовано А. Г. Мецем в собрании сочинений поэта, в 2009 году.
Однако у Мандельштама есть два откровенно любовных и портретирующих Ольгу Гильдебрандт-Арбенину стихотворения, вошедших в его прижизненную книгу «Tristia». И в том, и в другом поэт сделал куда более решительные шаги в сторону любовной лирики, чем в первом своем опыте подобного рода – стихотворении «Не веря воскресенья чуду…», обращенном к Марине Цветаевой.
В стихотворении «Мне жалко, что теперь зима…» почти до мыслимого предела доведено то представление Мандельштама о Гильдебрандт-Арбениной как о легкомысленной и именно этим прекрасной женщине, о котором мы уже писали выше:
Мне жалко, что теперь зима
И комаров не слышно в доме,
Но ты напомнила сама
О легкомысленной соломе.
Стрекозы вьются в синеве,
И ласточкой кружится мода,
Корзиночка на голове —
Или напыщенная ода?
Советовать я не берусь,
И бесполезны отговорки,
Но взбитых сливок вечен вкус
И запах апельсинной корки.
Ты все толкуешь наобум,
От этого ничуть не хуже,
Что делать: самый нежный ум
Весь помещается снаружи.
И ты пытаешься желток
Взбивать рассерженною ложкой,
Он побелел, он изнемог —
И все-таки еще немножко…
В тебе все дразнит, все поет,
Как итальянская рулада,
И маленький вишневый рот
Сухого просит винограда.
Так не старайся быть умней,
В тебе все прихоть, все минута,
В тени от шапочки твоей —
Венецианская баута328.
Перепечатывая это стихотворение в своей «Второй книге» (1923), Мандельштам после пятой строфы вставил еще одну:
И право, не твоя вина —
Зачем оценки и изнанки, —
Ты как нарочно создана
Для комедийной перебранки329.
М. Л. Гаспаров предположил, что стихотворение написано «по поводу разговора о соломенной шляпке для роли»330. Если это так, соблазнительно было бы думать, что речь идет о небольшой роли легкомысленной Анаис Бопертюи из комедии Эжена Лабиша и Марк-Мишеля «Шляпка из итальянской соломки» – именно такого типа роли Гильдебрандт-Арбениной поручали в театрах. Эта гипотеза идеально объяснила бы появление итальянских мотивов в стихотворении и мандельштамовскую строку о «комедийной перебранке» – из таких перебранок с главным героем пьесы Лабиша и Марк-Мишеля и состоит роль Анаис Бопертюи. Однако сквозной просмотр газеты «Жизнь искусства» за ноябрь и декабрь 1920 года не выявил информации о постановках этой пьесы в петроградских театрах или о том, что кто-то собирался эту пьесу ставить.
Возможно, в стихотворении «Мне жалко, что теперь зима…» подразумевается не «соломенная шляпка для роли», а просто соломенная шляпка. Упоминание о ней встречается в мемуарах Гильдебрандт-Арбениной о Гумилеве: «У меня было белое легкое платье (материя из американской посылки) и большая соломенная шляпа»331. Об уместности ее ношения в будущем летнем сезоне Арбенина, которая, как мы помним, относилась к Мандельштаму как к «хорошей подруге», вполне могла советоваться с поэтом – не отсюда ли строки стихотворения «И ласточкой кружится мода» и «Советовать я не берусь»?
Так или иначе, но соломенная шляпка предстает в стихотворении «Мне жалко, что теперь зима…» материальным воплощением легкости и беззаботности адресата (как «зеркальце» и «баночка духов» в стихотворении «Когда Психея-жизнь спускается к теням…»). Вполне возможно, что Гильдебрандт-Арбенина иногда жаловалась Мандельштаму на то, что окружающие не воспринимают ее всерьез. Соответственно, поэт мог воспользоваться разговором о шляпке, чтобы воспеть несерьезность возлюбленной и противопоставить адресата тем дамам, в честь которых слагают «напыщенные оды», например Анне Радловой. Мандельштамовское стихотворение смотрится как утешение и увещевание: не нужно стараться «быть умней» и стремиться стать героиней «напыщенной оды», когда твое идеальное не только актерское, но и жизненное амплуа – героиня знаменитой итальянской «комедии масок» с ее легкомысленностью и «комедийными перебранками». Отсюда в финале стихотворения возникает упоминание о «венецианской бауте» (тень от полей шляпки на лице возлюбленной напоминает черную венецианскую полумаску-бауту)332.
Второй код, кроме театрального, использованный Мандельштамом в стихотворении «Мне жалко, что теперь зима…» для создания образа Гильдебрандт-Арбениной, – это код кулинарный, кондитерский. Он тоже был подсказан поэту разговорами с адресатом. «…я говорила о себе, всякую ерунду, – и многое шло в его стихи – изюм, гоголь-моголь…» – вспоминала Арбенина333.
Театральная и кондитерская темы оказались соединены в строке «И запах апельсинной корки», которая представляет собой автореминисценцию из театрального стихотворения Мандельштама «Я не увижу знаменитой „Федры“…» (1915):
Вновь шелестят истлевшие афиши,
И слабо пахнет апельсинной коркой…334
Если в стихотворении «Мне жалко, что теперь зима…» воплотилось представление Мандельштама об Ольге Гильдебрандт-Арбениной как о прекрасной легкомысленной женщине, в которой «все прихоть, все минута», в еще одном портретном стихотворении поэта с нехарактерной для него прежде откровенностью говорится об эротическом желании, которое пробуждала Арбенина. Позднее сам Мандельштам
