богу, с вами все в порядке. А то мне понарассказали небылиц.
— Со мною все в порядке, — с легкой усмешкой ответил я тому, кто должен был по идее меня охранять. Но в укор я ему это не ставил — сам ведь отпустил. — Ты сам-то где был? С Юн?
— Ну, да…, с ней, — не стал он скрывать. — А вы здесь всю ночь были? Никуда не выходили?
— Ну, почему же? Вот на «Решительном» ночью был, с японцами подрался немного.
— Так это правда! — скрежетнул он зубами, и было непонятно то ли он жалеет, что оставил меня без присмотра, то ли был недоволен тем, что самому не удалось почесать кулаки об японские морды.
— Правда. А так разве не видно?
И только теперь он вгляделся в мое лицо. Издалека, да затененное шторой оно казалось нормальным, но едва я пододвинулся под луч солнца, как Петро ахнул:
— Да… твою… бога душу мать!
Мое лицо в драке пострадало. На нем были ссадины на скуле и щеке, левый глаз слегка заплывший и затянувшийся свежим синяком, нижняя губа припухла. Все это было хоть и страшно на вид, но на самом деле ничего серьезного — неделя и лицо в норме. Больше всего меня сейчас беспокоил затылок, который нещадно ломила боль. Прикасаться даже легонько пальцами к нему было неприятно. И я к Петру повернулся спиной и попросил:
— Глянь, что там. Страшно?
Он подошел, оценил старания безымянного японца, присвистнул:
— Вам бы ко врачу, Василь Иваныч.
— Что там?
— Зашиться бы вам не мешало. Кто-то вам хорошо черепушку раскроил.
Я на самом деле думал, что там, на затылке просто большой синяк и огромная шишка. Прикасаться к ней было больно и больно было крутить головой. Думал, что пройдет и потому после того как я оказался на береге никому себя не показывал. А, выходит, надо было. Некоторые наши матросы оказались ранены и о них вскоре позаботились местные власти. Когда на берег прибежала полиция, когда прибежал местный губернатор, он же дацун, когда к берегу пристал катер с бледным адмиралом Цао, тогда и получили матросы помощь, кого-то осмотрели и перевязали, а кого-то отправили в госпиталь. Кривящегося от боли, после схлынувшего адреналина Рощаковского с рассветом отвезли в католическую миссию. Там, говорят, был неплохой врач, который мог оперировать огнестрельные ранения. А я же, посмотрев на эту суету, поняв, что здесь лишний, просто удалился и заперся в номере, намереваясь здесь обсохнуть и, хотя бы чуть-чуть поспать. Хотя какое там — поспать? После всего случившегося я весь день буду словно заведенный вспоминать случившееся, прокручивать всю схватку в голове.
Петро сбегал к хозяину гостиницы и попросил того вызвать доктора. Пришел китайский врач, осмотрел меня, поцокал языком и принялся за лечение. Выстриг мне на затылки волосы, отмочил коросты и совсем по-европейски стал зашивать кривой иглой. Предложил мне в качестве анестезии курнуть трубочку опиума, но быв послан, молча принялся за дело. Я же, опрокинув в себя полстакана водки, скрипя зубами вытерпел всю процедуру этого экзекутора, а потом еще с ним и расплатился. Он с благодарностью принял российские рубли и пообещал заходить каждый день пока я здесь, чтобы менять повязки. С тем и ушел, довольный от неплохого заработка и от неожиданно свалившегося на него богатого клиента.
После обеда, получив свою одежду, я снова выбрался в город. С рейда подорванный миноносец исчез и не похоже было, чтобы он затонул. Если бы это случилось, то из воды бы торчали его трубы, но на поверхности тихо шли небольшие волны, не встречая никакого препятствия. Исчезли и японские корабли. Мое недоумение развеял Петро, пояснив:
— Утром япошки взяли «Решительный» на буксир и утащили.
— Он что же не затонул?
— Нет, на плаву остался. Лишь накренился на нос сильно и все.
— Значит, плохо лейтенант подорвал свой корабль, — с неудовольствием констатировал я, проезжая на рикше по берегу.
Госпиталь при католической миссии я бы в этом городе ни за что не нашел. Но рикша, услышав фамилию лейтенанта Рощаковского, все понял правильно и дотащил мое бренное тело до нужного места. Там я и напросился на встречу.
Рощаковский, однако, пользовался популярностью. В палате помимо него находился какой-то французишко, спешно на карандаш накидывающий рассказ от лица лейтенанта. А Рощаковский был в ударе, он нынче герой. Рассказывал журналисту подробности со смаком, со всеми деталями. Увидев меня в просвете приоткрытой для сквозняка двери, крикнул:
— А, Василий Иванович! Быстро, быстро заходите сюда. Нечего вам ждать как все!
А в коридоре помимо меня и Петра находилось еще несколько человек европейской внешности. Видимо тоже журналисты.
Я зашел. Журналист привстал с табуретки, представился. Рощаковский пояснил:
— Этот господин из французской газеты, берет у меня интервью.
Я кивнул, поздоровался с журналистом за руку. Рощаковский представил меня и у француза загорелись глаза. Стал что-то лапотать на своем, спрашивать меня, а я стоял и не понимал. Лейтенант же, лежа на кровати и не подумал мне переводить. Лишь спустя какое-то время он понял, что я ни слова не понимаю, спохватился:
— Боже, а все говорят, что вы в их армии служили!
— Врут, — ответил я, вспоминая, что этот слух я же сам и пустил гулять в массы.
— Так вы ни слова из того что он сказал ни поняли?
— Ни единого. А что он хотел от меня?
— Ну да как же. Он очень сетовал, что вы дали такое подробное интервью английской газете, а сейчас просит о реванше. Он наслышан о вашем подвиге который вы совершили на «Решительном» и выражает вам свое восхищение.
— Да бросьте, какой там подвиг, — махнул я рукой. — Я же простой гражданский и я банально защищал свою жизнь. Вот вы, Михаил Сергеевич, дав в морду тому японскому типу, совершили настоящий поступок.
— А вы ему потом по яйцам, да по затылку вашей тросточкой, — дополнил Рощаковский и засмеялся. — Говорят, на носилках его с палубы забирали, бессознательного.
— Жаль, что потерял я свою тросточку, — посетовал я, — хорошая была, мастером сделанная.
М-да, мне ее было действительно жаль. В пылу борьбы, когда я катался по палубе с японским матросом в обнимку, не заметил куда та улетела, а потом про нее и не вспомнил. Так что мне оставалось лишь надеяться, что трость так и осталась лежать где-то на палубе миноносца и японцы ее найдут. А вот смогу ли я ее вернуть после войны или нет — большой вопрос.
Француз ждал, когда мы наболтаемся. Переминался с ноги на ногу, изредка покхекивал
