Троя не развеялась горсткой песка, а продолжила своё существование? Ведь есть же у каждого человека своя цель! Своя цель есть даже у муравья. Так неужели этот Город, этот божественный каменный муравейник, должен стать бесследной жертвой слепому Хроносу? Скажи мне, колдунья, был ли какой-то логос, какое-то значение и смысл в строительстве наших стен? И если такой смысл существовал — суждено ли ему сохраниться? А если да — то что мы можем сделать, чтобы Троя осталась в прозрачном теле Памяти, а ещё лучше — в делах человеческих?
Кассандра надолго задумалась, а потом сказала:
— Я поняла тебя, царь. Подожди немного, я поразмыслю.
Встала, порылась в тёмном углу, вытащила к очагу ворох деревянных, костяных и металлических табличек, сплошь исчерченных странными значками. Кассандра уселась на пол у очага и, близоруко поднося дощечки к глазам, стала что-то бормотать про себя.
— Жизнь, смерть, жизнь… Нет, не то… Манес… Ночь священная, прорицающая… А, вот!.. Рощи Ферсефонейи…
— Что она делает? — зашептал Гектор, и видно было, что ему стало не по себе от этого зловещего красного света и дощечек и зачем-то перебирающей их безумной девушки с чёрными распущенными волосами в диадеме из волчьих клыков.
Приам жестом запретил ему говорить.
Колдунья поднялась и, подойдя, наклонилась к Гектору с улыбкой, внимательно вглядываясь ему в глаза:
— Ты устал, воин. Завтра тебе предстоит большая борьба. Нужно отдохнуть. Усни… Усни.
Лицо Гектора стало странно-спокойным, веки вдруг сомкнулись, руки его упали, голова запрокинулась. А Кассандра подложила ему за шею подушку, чтобы удобнее было спать, не упираясь затылком в каменную стену. Приам с удивлением и даже со страхом наблюдал, как слабая, похожая на тень, девушка, повергла в бесчувствие огромного воина.
— Я прошу тебя сесть в это кресло, царь.
Приам встал и, повинуясь указанию колдуньи, подошёл ближе к огню и сел в высокое удобное кресло. Принял от неё чашу с питьём и выпил горький, жидкий и чёрный настой.
— Сегодня, царь, я освобожу твой дух… Ты будешь находиться здесь, точнее — твоё тело будет здесь, а душа твоя отправится в путешествие. Возьми-ка вот этот перстень.
Приам надел на левую руку простой полированный перстень с большим плоским изумрудом, исчерченным тайными знаками.
— Слушай меня внимательно, отец. Сначала ты попадёшь в тёмное ущелье и пойдёшь навстречу свету. И в конце концов ты увидишь прекрасный Дом Аида. Справа будет источник. Рядом с ним стоит белый кипарис. К этому источнику даже близко не подходи. Ты понял? Иначе не будет обратного пути.
— Понял, — прошептал Приам. — Не буду подходить.
— Слушай дальше. Ты пройдёшь по тропинке мимо источника и увидишь озеро Мнемосины. Там тебя встретят стражи. Если они спросят, зачем ты спустился в Аид, скажи, что хочешь видеть Владыку Тайн и покажи им перстень. Тебя пропустят. У Владыки и спросишь, как спасти Трою будущего.
— Кто этот Владыка Тайн?
— Орфей.
— Орфей?! — в ужасе воскликнул Приам.
— Ничего не бойся. Сосредоточься, царь. Ответь мне — видишь ли ты ущелье?
— Да… Что-то смутно…
— Всмотрись… Теперь видишь?
Это была невыразимо мрачная глубокая лощина, заросшая орешником. Что-то вроде обрыва с круто уходящими вниз несколькими тропинками. На краю оврага сидел молодой мужчина, лет 35-ти, с бородкой, в тёмном хитоне, с великолепно развитым телом, очень красивым лицом и мерцающими глазами неопределённого цвета. Перед ним расстелена была скатерть, похожая на развёрнутую котомку, на коей лежали: хлеб с куском поджаренного мяса, фрукты и глиняная фляжка с вином. Незнакомец закусывал с видимым удовольствием. Но ради Приама отвлёкся, обернулся к нему, как будто именно царя и ожидал.
— Мир тебе! Чего ищешь, старина?
Приам замешкался, не зная, какую тропинку выбрать.
— Где-то здесь ущелье должно быть…
— А, ущелье! — обрадовался тот. — Да чего искать — спускайся смело в овраг, вон той крайней тропкой, так выйдет длиннее, но зато здесь путь более пологий и удобный. Тебя проводить?
— Нет, я сам доберусь, не буду отвлекать тебя от трапезы. Прощай, будь здоров.
— Тебе здравия и благоволения Богов, — кивнул незнакомец и вернулся к еде.
А Приам начал спускаться по указанной тропинке, думая про себя, что это за любезный молодой человек встретился ему по дороге. Но вскоре мысли эти улетучились, не до того стало, ибо овраг странным образом превратился в ущелье, и чем глубже спускался царь, тем шире и выше становилось ущелье. И вот он пошёл и — удивительное дело! — вместо темноты, которая вроде бы должна была наступить, забрезжил оттуда, из глубины, свет. Правда, не походил он на обычный, солнечный. Что-то поразительное, пугающее было в нём; и только теперь Приам понял, что спустился в Преисподнюю. Но воротиться уже было нельзя: неудержимая сила тащила его вниз, и дорога-то, вроде, не так чтобы уж слишком крутая, но Приам чувствовал, что бежит или даже — не странно ли? — будто летит. И в то же время какой-то особой усталости царь не чувствовал, всё шло очень легко и без времени.
И вот ДОМ АИДА увидел он. Словно друза — причудливая груда кристаллов — громоздился он, вытесанный из белого известняка или мрамора. Нет, всё-таки это был известняк, потому что огромный дворец не поблескивал, а как-то молочно светился… Уж не из этого ли дворца и доносился тот самый свет, который заливал страну Мёртвых? А дальше, справа, там, где шла широкая мощёная дорога, увидел царь огромный кипарис — неестественно белый… И около него виднелся большой, выложенный камнем, источник. Увидел Приам, и содрогнулся, и с ужасом почувствовал, что ноги сами туда идут. Сжав кулаки, Приам остановился и ударил посохом так, что искры вылетели из-под медного наконечника. И сразу полегчало — вспомнил молодость, шум боя — и воля окрепла. Царь стал искать пути в обход слева, и еле рассмотрел тропинку и понял, что это его путь.
Тропинка уходила в рощу, вернее — тянулась меж несколькими рощицами. Невысокие разлапистые деревья то сочетались в негустую толпу, то расходились и стояли свободно, поодиночке. Они были похожи на обычные деревья, вроде оливы, но что-то жуткое было в их серебристой листве… Наконец Приам понял, что ни один листок на крутых ветвях не шевелился, мёртвый покой обнимал крутые кроны. И когда царь присмотрелся, то увидел (и от этого мороз пронизал его до костей), что деревья сплошь заплетены прозрачной паутиной: белёсые покрывала окутывали все ветви, налегая сверху и серебристыми потоками спадая, клубясь у корней. Приам шёл, и травы, странные какие-то травы, касались его ног, точно неживые, засохшие — и шуршали, сминаемые царскими сандалиями, их
