корчил рожи и думал: «Ну же, Кашин, сукин ты сын! Я долго буду тут кривляться?»
Ещё немного — и начну кричать, что французы изнасиловали мою любимую козу, такие вот изверги-извращенцы. И все равно, чуть запнувшись, я продолжал орать:
— Потому я убью вас, не задумываясь!
— Ваше благородие! — наконец-то в шатёр ворвался сержант. — Не нужно сие, не убивайте!
Конечно, француз до конца так и не понял, что происходит. Но он испугался, уже трясся и видел именно в сержанте своего спасителя. Стал бы я разводить спектакль, если б не рассчитывал на эффект?
Так что француз вёлся, а я куражился.
— Этот сержант, — я указал на Кашина, — спас мне жизнь, и я должен ему. Он просит пощадить вас. Но если вы не станете говорить, то я… я клянусь, что убью вас!
— Да что вы хотите услышать? — испуганно спрашивал француз. — Я не намерен терпеть такое из-за чуждых мне поляков. Я и вовсе тут не желаю быть.
И вот теперь начался предметный разговор. А я следил за тем, чтобы мой уже почти спокойный вид француз не расценил, как-то, что можно и не рассказывать, что угроза миновала. Потому спрашивал быстро, не давал время на обдумывание вопросов. Порой спрашивал одно и то же, но иными словами, чтобы удостовериться, что мне не врут. Очень занятные вещи озвучивал майор.
Один вопрос звучал за другим. Какой численности корпус французы привезли в Данциг? Не корпус? А сколько вас? Какие настроения во французских войсках? Какие планы у командования? И зачем он, Эмманюэль-Фелисите де Дюрфор де Дюрас, занимался прорисовкой карт, что тут ему делать, в Польше? Имечко-то какое у француза, и не выговоришь!
Все эти вопросы, как и многие другие, были заданы, и, что главнее всего, на них получены ответы. Эммануэль не стал жаться и играть в героя. Причем я видел, что и предателем себя он нисколько не считает.
Французов было немного — до трёх тысяч. Он же, майор, хоть и молод для такого звания, зарисовывал подходы к русскому лагерю, так как у осаждённых появилась идея масштабной вылазки. Но с учетом прежнего поражения от русского полковника Лесли. Вот и решили проводить системную разведку, картографирование местности.
В Данциге уже все понимали, что это только вопрос времени, когда мы, русские, войдём в город. Вот и хотели оттянуть время. Намеревались сделать вылазку, чтобы уничтожить все осадные орудия — в этом Станислав Лещинский видел возможность не только чуть дольше продержаться, но и уговорить Францию более деятельно участвовать в конфликте. Полякам нужен пример успеха своих действий. А пока у них только одна безнадега.
— Флот собирается уходить. Уже знают, что русские корабли рядом. В Вислу вот-вот зайдёт королевский фрегат «Бриллиант», он должен забрать казну Лещинского во Францию… — продолжал рассказывать француз, а я уже не только успокоился, даже почти потерял интерес к его рассказу.
— Что? Вы сказали — казна? — встрепенулся я.
Вот это уже было интересно.
— Так и есть… Но я хотел бы с вами об ином поговорить… Я сын не последнего человека во Франции. Я готов… Сколько вы хотите за мою свободу и чтобы я остался цел? Вы же, русские, только из лесов вышли, я верю, что убьете даже и меня, — сказал де Дюрас.
— Из лесов? А еще у нас вместо лошадей ездовые медведи. Что ж… А сколько я хочу? Много. У вас с собой столько нет. Ну а верить, что пришлёте выкуп позже — уж простите, но не верю французам, — отвечал я, при этом пребывая в задумчивости.
Казна! Уже сама по себе информация должна стоить немало. Взять бы ее… но я точно лишь со своим отрядом ничего сделать не смогу. А вот Лесли… Или всё же напрямую — фельдмаршал Миних?
Я ещё раз внимательно посмотрел на француза. Он уже не держался столь надменно, как в лесу или даже вначале нашей беседы. Моя фальшивая истерика возымела действие. Де Дюрфор де Дюрас посчитал, что я — полный псих, который готов его, такого благородного («отважно» стреляющего из-за кустов), долго пытать и убить. Правильно подумал, именно такие мысли во французскую голову я и хотел вложить.
Треуголка француза, окантованная по краям мехом, сбилась теперь набок, на мундире — пятна крови и грязи, глаза бегают, губы чуть подрагивают. Не майор, а мальчишка, попавший не на бал, а в клетку со зверями. И хотя я знал, что, быть может, в иных условиях он первым пустил бы мне пулю в затылок, всё же… я не зверь.
— Слушайте, Эмманюэль, — сказал я, намеренно отбрасывая все звания, множественность имен, формальности. — Вы хотите жить? И у меня нет цели убивать подряд всех французов. Но я хочу понять: почему вы вообще здесь? Почему нападаете на русские корабли? Не пошли бы вы… Лягушек для обеда ловить!
— Мсье, я попросил бы вас быть ко мне уважительнее. В вашем тоне сочится презрение. Но я отвечу очевидное. Это политика… — пожал плечами он. — Людовик хочет усилить влияние, поддержать Станислава, удержать Данциг. А потом, возможно, захочет и Кёнигсберг… или даже Петербург. Короны слишком часто меняют головы, кто знает, какой правитель или правительница в России будет следующим. И сколь к этому приложит руку Франция.
— А это верно подмечено, — кивнул я. — И головы меняются, и вместе с ними и направления политики. Но это касается ведь и Франции, особенно если прижмёт холодом, болотами и русскими штыками.
У меня сразу возникли ассоциации с Наполеоновским нашествием. Наверное, это уже на генетическом уровне — относиться к французам, как к тем, кто когда-то спалил Москву. И плевать на мнение, что это вообще-то могли сделать русские патриоты. Не пришел бы облезлый корсиканец к нам, никто и не палил бы Первопрестольную.
— А казна, как вы это сказали? Где именно будет находиться корабль, куда ее будут грузить? — спросил я, как бы между прочим.
Но, к моему удивлению, француз и на это спокойно ответил, не стал препираться. Нужно будет чуть позже всё-таки спросить, чего это он всё мне выкладывает. Ведь я уже видел, что первый страх у майора прошел, уже и руки не трясутся.
— Я не знаю точного места. Только о том осведомлён, что его ждали к вечеру. Скорее всего, погрузят в доке к северу от старого маяка. Там, где
