Как говорят историки, у Сюзанны де Бурбон вообще не было детей.
Поначалу Франциск I не собирался вмешиваться в это дело, но по мере его развития и усиления разногласий сторон стал на сторону матери, «поблагодарив ее за то, что она посвятила его в подробности и тайны государственного и королевского права, и незамедлительно распорядился наложить секвестр на имущество коннетабля, радуясь возможности так легко и быстро присоединить к короне новые обширные владения».
Увы, обрадованный король был введен своей матерью и заблуждение. Условия, о которых она ему говорила и которые действительно были включены в ордонансы Карла VI и Людовика XI, затем были аннулированы Карлом VIII и Людовиком XII. Королевское право потерпело поражение. При помощи юристов-крючкотворов дворца Правосудия в Шатле, известных знатоков древнего права, указов и договоров прежних королей, делу вновь был дан законный ход, и теперь оно принимало совсем другой оборот. Претензии короля на владения герцогов Бурбонских были отвергнуты. «Завещание Сюзанны де Бурбон было в полной мере действительным.
Наложение секвестра на имущество коннетабля Франции вызвало огромное волнение. Европейские дворы в очередной раз обвинили Луизу Савойскую в попытке подло отомстить за отказ, полученный от любовника» [123] .
Одиннадцать месяцев длился суд, и хотя право было на стороне Бурбона, влияние матери короля сыграло свою роль. Ее ненависть не только лишила его наследства, но и почти всего остального имущества. Так обстояло дело в году от рождества Христова 1522, и уже в 1523 году коннетабль, покинув Францию, явился ко двору Карла V Габсбурга, предав тем самым себя, свою страну и своего короля. Король Испании и император Священной Римской империи был счастлив, видя одного из героев битвы при Мариньяно в своих рядах. Теперь герой Франции должен был сослужить ему великую службу. Шарль де Бурбон был обласкан королем Испании, отмечен богатыми дарами и назначен верховным главнокомандующим войск Империи и Испании.
Четырнадцать месяцев спустя бывшие соратники, а ныне непримиримые враги — Франциск I и Жорж де Бурбон — сошлись для решающей битвы в сражении под Павией [124] .
Армии встретились 24 февраля 1525 года. Войны за итальянские владения вновь свели старых врагов. В конце 1524 года французская армия, состоявшая из жандармов — конных латников, французской и итальянской пехоты, швейцарских наемников и нижненемецких наемников-ландскнехтов (всего около 26 тыс. человек пехоты, 7 тыс. человек конницы при 55 орудиях), осадила в Павии испано-германский гарнизон (около 5 тыс. немецких ландскнехтов и 700 испанских солдат). В начале февраля 1525 года имперская германо-испанская армия Карла V (около 17 тыс. человек пехоты и 2300 человек конницы) подошла на выручку осажденным. Французы встретили ее севернее Павии, на специально для этого укрепленной линии. Франциск I, осаждавший город уже два месяца (с 24 ноября 1524 года), использовал время для того, чтобы укрепить свой лагерь с наружной стороны, так что он казался неприступным. Он считал свою позицию настолько крепкой, что находил излишним предпринимать какой-либо встречный маневр против наступающей союзной армии.
Король всего лишь перевел свои главные силы на восточную сторону лагеря, откуда, собственно, и угрожало ему вражеское войско, и был вполне уверен в том, что одержит решающую победу одними лишь хладнокровием и выдержкой, даже не перейдя в контрнаступление, ибо знал, что в имперском войске царило полное безденежье и ландскнехты Карла V угрожали уйти домой, если им не выплатят жалованья. Действительно, отдельные отряды их стали покидать лагерь Карла. Наконец тому удалось убедить их подождать еще несколько дней при условии, что дело скоро дойдет до сражения. А это уже давало надежды на добычу.
Осаждающая Павию французская армия, как со стороны города, так и с внешней стороны, обращенной на наступающих имперцев, была укреплена совершенно неприступно; но ее северное крыло в силу географического положения местности оказывалось у большого, окруженного кирпичной стеной, охотничьего парка, и эта стена служила бы вполне надежным прикрытием его, если бы охранялась французами надлежащим образом.
И в самом деле, королю Франциску, казалось бы, не о чем было беспокоиться — конечно, с ним не было славного рыцаря Жоржа де Бурбон, но все прочие верные и отважные его друзья — Ля Тремуйль, адмирал Бояниве (сейчас сражавшийся на суше) и Ля Палисс — были с ним и скорее умерли бы, чем предали своего короля.
«В ночь с 23 на 24 февраля отряд испанских сапёров (рабочих-солдат — vastadores) подошел с таранами к северной стороне уже описанной стены, довольно далеко отстоявшей от французского лагеря. Преднамеренно не были пущены в ход артиллерийские орудия, дабы ненароком их грохотом не привлечь внимания не слишком бдительных французов. Ночь была грозовая и безлунная, так что работу действительно удалось проделать так, что неприятель ее не заметил. Такой небрежности могло способствовать и то, что вот уже три недели как армии стояли друг против друга; каждую ночь происходили мелкие стычки, и кое-какое движение не возбуждало подозрений, что за ним кроется какое-либо серьезное предприятие» [125].
Так солдаты Карла V проникли в парк и развернулись в нем тремя колоннами. Впереди шли 3000 стрелков, испанцев и немцев. За ними кавалерия и опять ландскнехты.
Парк располагался на широкой луговине, по которой протекал ручей. Приблизительно посередине его находилась ферма или небольшой охотничий домик Мирабелло. Имперцы уже дошли до этого места, когда французы преградили им дорогу. Сам король Франциск прискакал во главе своих храбрых жандармов и велел при поддержке артиллерии атаковать неприятеля, что и было с блеском исполнено, «так что король Франциск даже заметил одному из сопровождавших его, что сегодняшний день наверняка сделает его хозяином Милана».
Однако первый успех скоро сменился поражением. Испанские и немецкие стрелки, уже, вероятно, отчасти вооруженные новым оружием — мушкетами, бьющими далеко и метко и обладавшими значительной пробивной силой, поддержали свою отступающую кавалерию. Тем временем стали подходить большие колонны пехоты. Французская артиллерия не смогла их задержать, и они ринулись на только что продвинувшуюся вперед квадратную колонну французской армии — так называемую «черную банду», состоявшую из 5000 нижнегерманских наемников.
«…В общем оба войска располагали приблизительно одинаковым числом пехоты, около 20 000 человек, хотя французы имели перевес в коннице и орудиях. Но внезапное появление имперского войска в предрассветных сумерках на совершенно неожиданном месте имело своим последствием то, что в тот момент, когда оно уже совершенно построилось и стояло в середине парка, та часть французского войска, которая занимала южную часть лагеря, — швейцарцы, числом 8000 человек, еще не оказалась под рукой. Таким образом, обе колонны имперцев, в числе 12 000, могли охватить „черную банду“ с обеих сторон… и разбить ее вдребезги; и лишь когда остатки ее вместе с французскими всадниками отхлынули назад, появились швейцарцы. Но они не могли изменить судьбу сражения, тем более, что в это мгновение гарнизон Павии сделал вылазку и появился у них в тылу. В их отчаянном положении швейцарцы не смогли даже произвести сомкнутой атаки, на них обрушились со всех сторон, и они были частично перебиты превосходящими силами, как перед тем „черная банда“, частично искали спасения в бегстве» [126] .
