В зале стало тихо-тихо.
— Неправда это, товарищи! Не я одна работала, нас работало трое, и все мы с желанием работали. — Она назвала имена своих помощников. — Если наши показатели заслуживают похвалы, то всех троих надо отметить.
Из зала напомнили о газете.
— В газете тоже неправильно написали. Трое мы это сделали! И вообще, надо комплексной бригадой за свиньями ухаживать. Одному человеку в наше время ничего почти нельзя сделать. Вот и в третьем году семилетки наше звено решило получить не меньше десяти тысяч центнеров свинины. И мы это обязательство выполним! Честное слово, выполним!
Сибиряковой долго аплодировали.
— Об очень злободневном и важном вела здесь речь Сибирякова. Резко и честно говорила! — так начал свое выступление Несгибаемый. Он решительно обрушился против очковтирательства в любых формах, назвал имена некоторых очковтирателей и, повернувшись к Смирнову, сказал: — Хотелось бы, Иван Петрович, услышать вашу оценку всем этим неблаговидным делам.
Досталось и Павлову, особенно в выступлении нового секретаря Пановского райкома Гребенкина. То и дело взмахивая своей правой рукой, он выговаривал:
— Мы на местах не чувствуем секретаря обкома по сельскому хозяйству. Когда ни позвонишь ему, ответ один: «В своих районах». Что же он, секретарь по трем районам или по области? Говорю это потому, что товарища Павлова хорошо помнят целинники. За добрые дела помнят. Он и нам, особенно молодым, мог бы много полезного подсказать, сам на целине работал. А его в леса упрятали, на север. Неразумно это. Надо, Иван Петрович, заставить Павлова повернуться лицом к целинным районам, лишить его спокойной жизни.
«Знал бы он мою спокойную жизнь», — с горечью думает Павлов.
После совещания Смирнов упрекнул Павлова:
— Напутали с Сибиряковой… К чему это: на троих, на двоих? Она запевала, она и…
— Она честная работница, Иван Петрович, и в этом конкретном случае совершенно права. Она хорошо поняла свою задачу.
— А вот ты так ничего и не понял, Павлов, — совсем другим тоном заключил Смирнов и отвернулся.
Странно, но Павлов почему-то даже рад этому новому охлаждению в отношениях со Смирновым. Так лучше, честнее…
3
В степи буранило. С высокого шоссе белая заснеженная степь кажется покрытой дымкой. Бесконечные снежные ручейки торопливо ползут поперек асфальта…
Точно так было и в ту зиму, когда Павлов, став секретарем райкома, поехал в колхоз «Сибиряк», чтобы у опытнейшего председателя Соколова «ума набираться». Тогда Павлов раздумывал о линии поведения. И нашел эту линию. Дронкинский район заметно опередил соседей и по урожаям, и по другим показателям.
И сейчас ему надо продумывать линию поведения. Ехал он в Пановский район к Гребенкину, оттуда собирался в бывший свой Дронкинский. Павлов знал Гребенкина еще тогда, когда тот был заместителем заведующего сельхозотделом обкома, и с особым интересом ждал встречи с ним.
Здание райкома в Паново точно такое, как и в Дронкино: двухэтажный каменный дом. В приемной секретарей только дежурный. Он доложил:
— Все в районе!
Гребенкин был в колхозе «Путь к коммунизму». Павлов услышал по телефону полушутливый голос:
— Надо предупреждать, Андрей Михайлович, а то традиции нарушаете: большое начальство всегда предупреждает…
Буран разыгрался вовсю. И вездеход местами пришлось выручать лопатой. В колхоз Павлов приехал в сумерках. Гребенкин ждал его в колхозной конторе.
— Помучались? Это не город, — подмигнул он, подавая руку. С его лица не сходила веселая улыбка. — Мы думали, успеете… Обсуждали животноводческие дела. А завтра агрономы именинники, обсудим рабочие планы на весенний сев.
— Что ж в райкоме-то ни души не оставил?
— А разве что случилось?.. — усмехнулся Гребенкин. — Вы не раздевайтесь здесь, Андрей Михайлович, — остановил он Павлова. — Пора на покой, люди все в кино, отрывать не стоит.
— А ты где остановился?
— Так я тут свой человек!
Уже на улице, пересиливая вой разгулявшейся пурги, Гребенкин рассказал Павлову, что усадьба колхоза построена почти заново. Старых домов осталось десятка полтора. И все они в стороне от новой деревни.
Павлов вспомнил, как Соколов рассказывал ему о трехлетке Гребенкина по жилому строительству в колхозе. «Значит, выполнил трехлетку…» И это словно бы сблизило его с Гребенкиным. Непринужденность разговора тоже подкупала.
— Ночевать будем у парторга, — сообщил Гребенкин. — А то председатель наприглашал своих собратьев.
Молодая симпатичная хозяйка встретила укором:
— Сколько раз уже самовар подогревала.
— Ничего, Тоня, наваристей получится!
За чаем Павлов завел разговор о мясопоставках.
— По расчетам получается, что мяса мы можем набрать, — начал Гребенкин. — Конечно, падежа полностью не избежишь, но выкроить кое-что можно.
Павлов поинтересовался: почему так легко приняли дополнительное задание по мясу?
Гребенкин здоровой рукой положил на стол перебитую левую, облокотился на нее, но тут же распрямился.
— Что ж, теперь нужно говорить как на духу, — прищурил он левый глаз. — Кто же теперь, Андрей Михайлович, представляет свои расчеты, не имея, так сказать, резерва?
— Значит, заранее планируем легкую жизнь?
— А вы когда-нибудь наблюдали легкую жизнь руководителя в сельском хозяйстве Сибири? Сомневаюсь, Андрей Михайлович… Не было еще у нас легкой жизни, все с напряжением.
— Тогда что же: вроде обмана или…
— Обман? — Гребенкин провел ладонью по лысеющей голове. — Вообще-то термин довольно точный. Теперь он в моде… Только, Андрей Михайлович, вы же знаете: руководить — это предвидеть! Вот мы и предвидим, — усмехнулся он. — Мы заранее знаем, что ни один год не обойдется без дополнительных планов. Вот и планируем, как говорят, с резервом. У нас его называют заначкой. По кормам — заначка, по хлебу — тоже. Выработалось, так сказать, противоядие.
Когда легли спать, Павлов долго не мог уснуть: мозг сверлило впервые услышанное им словечко — «заначка»… Страшное словечко…
К утру буран стих.
Обрадованное солнце яркими лучами зашарило по белой-белой снежной равнине.
Павлов с Гребенкиным отправились на молочную ферму.
— Дворы тут построены заново, — объяснил Гребенкин. — Но все из самана, на каменном фундаменте, как у Соколова. Дешево, прочно… И тепло в таких дворах.
Они подошли к коровнику, до крыши занесенному свежим снегом. Девушки лопатами очищали территорию, пробивали проход к бурту наземного силоса.
Одна из девушек воскликнула:
— Дадим нагрузку товарищу Павлову! Он поможет силос таскать!
— Ну что вы, девушки! — смутилась другая.
— Девушки правильно говорят! — воскликнул Гребенкин. — Где у вас корзины под силос?
Павлову принесли большую корзину с двумя ручками.
— Давайте соревноваться, товарищ Павлов! — Черноглазая девушка, подхватив свою корзину, пошагала к бурту.
Павлов нерешительно взял корзину. Ему приходилось участвовать в различных работах, но корм таскать еще не доводилось.
— Андрей Михайлович, так пальто запачкаете. Возьмите, наденьте. — Ему подали фартук.
Девушки быстро откопали яму, где выбирали силос.
— Сегодня хорошо! — восхищалась черноглазая. — Снежком задуло, и силос не замерз, рубить топором не надо. Кому первому?
— Андрею Михайловичу! — крикнул Гребенкин.
— Без опыта нельзя, девушки, — взмолился Павлов. — Пусть кто-нибудь покажет, как это делается.
— А делается просто, по самой старинной моде! — Весело смеясь, заработала вилами черноглазая. Она быстро наполнила корзину, ухватила ее за обе ручки, подняла на живот, пошагала к коровнику.
У Павлова не так ловко отдирался силос, вилы срывались. Но вот корзина наполнена, поднял, понес. Думал, что удержит ее на вытянутых руках, но нет, сразу пришлось опустить на живот. Вот когда пригодился фартук!..
Навстречу ему бежала черноглазая.
— Нажимайте, Андрей Михайлович, — звонко крикнула она. — А то отстанете…
…Когда Павлов пошел за третьей корзиной силоса, он расстегнул воротник пальто, сдвинул шапку на затылок. А когда нес четвертую, то думал: «Вот заставить бы руководителей сельхозмашиностроения поработать здесь хотя бы недельку, тогда они быстро придумали бы механизацию кормораздачи». Внутренний голос совести заговорил на пятой корзине: «А что ты, Павлов, сделал, чтобы облегчить труд животноводов?» В свое оправдание он мог сказать, что в Дронкинском районе большая часть ферм механизирована… А тем временем черноглазая опередила его на две корзины, и смеется, полна задора.
«Когда же конец, — думает уже Павлов, неся седьмую корзину. — Или они нарочно решили так… — Начинает считать: — В последние годы стали много производить силоса. В некоторых хозяйствах до сорока килограммов на корову в день дают. Пусть здесь по тридцати… У каждой доярки пятнадцать коров, значит, в день четыреста пятьдесят килограммов. Кормят силосом два раза, а в корзину входит не больше двадцати пяти».
