в патлах, раскачиваясь на одном месте. Взгляд у него теперь был не просто пьяным — он был безумным.
Мне даже жалко его стало.
— Да ладно тебе, Федька! — я подошел и ободряюще похлопал его по спине. — Не все так плохо, как тебе кажется… Дай-ка я на тебя внимательно гляну, пьянь ты эдакая!
Я положил ему руки на лицо и покрутил туда-сюда, рассматривая. Потом вперился взглядом ему прямо в лоб и принялся сверлить, сверлить, сверлить, погружаясь все глубже в его сознание.
Я искал следы какого-нибудь заклятья, тайком наложенного на Федьку кем бы то ни было, пусть даже куратором Амосовым. Я словно на санях летел со нежного склона, скользя по глубинам его сознания. Нет, воспоминаний его я не видел, для этого нужна была магическая подготовка высшего уровня, хотя подспудно я ощущал, что и сие таинство мне вполне подвластно. Нужно только лишь озаботиться этим вплотную и провести несколько опытов.
Но наложенное заклятье я мог почувствовать. Снять его — вряд ли, особенно если наложено оно было таким мастером, как Петр Андреевич, но понять, что оно присутствует — это пожалуйста.
И я-таки нашел его! Неприметное такое, спрятанное в потаенном уголку и прикрытое темным покрывалом ложных воспоминаний. Но из-под «покрывала» того все же проглядывал его выбившийся бок, и я сразу понял, что это оно и есть.
Изловчившись, я приподнял самый краешек этого «покрывала» и принялся очень осторожно исследовать заклятье, пытаясь разобрать «почерк» наложившего его чародея.
Дело в том, что у каждого мага есть свои особенности наложения заклятий. Хотя, нет, я немного не так выразился: у каждого начинающего мага есть почерк. Какие-то огрехи в наложении, личные предпочтения, особенности в произнесении слов. И все это вместе формирует «почерк». У магов высшего уровня подобные огрехи, как правило, отсутствуют, но это как раз и является их почерком! Если нет явных огрехов и особенностей — значит, заклятье наложено высшим магом. Каким-нибудь магистром. Ведь бакалавры тоже порой ошибаются.
Бывает, правда, и такое, что магистры намеренно допускают какие-то огрехи при наложении заклятья, и тогда вычислить их гораздо сложнее, ведь искать ты будешь кого-то из начинающих магов, а их — хоть пруд пруди, не смотря на все усилия светлейшего князя Черкасского.
Впрочем, в этот раз, похоже, магистр Амосов и не думал таиться. А чего ему таиться? Ведь обещал он Федьке, что в жабу того превратит, если он пить не бросит? Обещал! А Федька бросил? Не бросил. Так чего тут таиться?
Изучив наложенное заклятье, я вернул на место «покрывало» ложных воспоминаний и с облегчением покинул одурманенное водочными парами сознание Федора. Предварительно немного очистив его, правда, от действия алкоголя. Мне не нужен был вдрызг пьяный Федор. Мне нужен был Федор в своем уме. И я ободряюще похлопал его по щеке.
— Ну что там? — сразу же спросил Федька с надеждой. — Нашел что-нибудь, Алешенька?
«Алешенька»… Ишь-ты залебезил как! Боится жабой обернуться, стало быть. Сгореть от водки однажды утречком он, значит, не боится, а вот жабой стать ему жуть как неохота!
— Нашел, Феденька, нашел. Петр Андреевич наложил на тебя заклятье условного действия, так что большой опасности в том нет.
— Условного действия? — не понимающе переспросил Федор. — И что сие означает?
— А означает сие, Федор, — ответил я сурово, — что граф Амосов слов своих на ветер не бросает. Он сразу понял, что с пьянством своим ты расставаться не собираешься, и использовал очень хитрое заклинание. Оно работает только тогда, когда ты начинаешь употреблять проклятую. Ты пьешь — оно работает. Перестаешь пить — перестает работать. Снова пьешь — снова работает.
Федор отвесил челюсть.
— Это что же получается, Алексей Федорович? Это получается, что когда я пью проклятую, то начинаю превращаться в жабу?
— Верно мыслишь, Федор, верно мыслишь.
— И в скорости я вовсе жабом обернусь?
— Пить не перестанешь — обернешься! Уж не знаю, насколько быстро это произойдет, но произойдет обязательно. Петр Андреевич своих слов на ветер не бросает, и если ты думаешь, что он с тобой пошутил, то ты ошибаешься. Он ценит веселых людей, но шутит крайне редко.
Федор весь так и обмяк. Потух, голову повесил, присел на край кровати. И сразу стал еще больше походить на жабу, только на жабу очень грустную и несуразную, с разбитой мордой.
— А ты чего на меня с ножом-то кинулся, Федор? — поинтересовался я. — Али рассудок помутился совсем? И с демоном меня спутал?
Федор отмахнулся.
— Не с демоном, а с самым настоящим сатаной, — сказал он. — Савелий, управляющий купца Гречихина. Хотел плату с меня взять за эту халупу. Третий раз уже приходит. А я ведь предупреждал его, что если еще раз замечу, то кишки выпущу! А он и не побоялся нисколько.
— Ну так ведь за квартирку положено платить, — напомнил я. — Петр Андреевич на то тебе денег и дает, чтобы жить где было, да чтобы ты по надобности перемещал желающих, куда им вздумается.
— Граф сам за квартирку платит, — возразил Федор. — Не захотел он мне на это денег выдавать. Потому как знает, что я все равно все пропью. А уж чего от меня Савелию надобно, так то мне неизвестно. Вот я и хотел его образумить слегка. Что б неповадно было.
Дальше обсуждать бытовые вопросы Федора я был не намерен. Тут решались вопросы куда более важные, чем квартирная плата беспробудного пьяницы! И я нисколько не преувеличу, если скажу, что это вопросы государственной важности. И потому я взял Федора за шиворот и приподнял с кровати, потому как дела мои нуждались в безотлагательном решении.
— Федор, — сказал я, нагнав на себя всю строгость, на какую только был способен, — у тебя твоя ряса монашеская сохранилась, или же ты ее пропил уже?
— Сохранилась, Алексей Федорович! — ответствовал Федька. — Как есть сохранилась… — Он торопливо перекрестился. — Как же я мог рясу-то свою пропить, до кощунства такого опуститься⁈
— Что — никому не нужна оказалась? — предположил я.
Федька понурил голову.
— Никому, — согласился он. — Старая, говорят, и воняет сильно.
— А постирать не пробовал?
— Да как-то руки все не доходили.
— Ясно. Ладно, натягивай свою вонючую рясу и топай за мной. Будем сегодня с тобой вершить дела государственные…
Спорить Федька не стал. Вытащил из-под
