ГЛАВА XVII
На яхте гроб. — Тоска и тревога. — Жертва эпидемии. — «Прощай, матрос!» — Во время отсутствия двух друзей. — Что делала мадам Барбантон, пока «генеральствовал» ее муж. — Самоотверженность. — Самообвинение. — Фрике отдает медальон владелице. — Он пустой! — Жандарм сознается в краже с добрыми намерениями. — Два выигрыша. — Отъезд домой.
Палуба яхты являла собой драматическую картину.
В кормовой части на палубе выстроился в два ряда весь экипаж в угрюмом безмолвии. Впереди строя, ближе к рулю, стоял узкий длинный ящик, покрытый флагом. То был гроб.
Возле гроба стоял капитан.
Фрике и Барбантон обмерли, не видя месье Андре. Невыносимая тоска и тревога овладели ими. Но через минуту оба облегченно вздохнули.
Кошмар рассеялся.
О, эгоизм дружбы! Они увидели голову месье Андре, поднимавшегося на палубу. Он едва мог ходить, но все-таки счел долгом отдать покойному последний долг.
Жив!
Они готовы оплакать того, кого забрала безжалостная смерть, но слава богу, это не Бреванн. Это было бы ужасно!
— Неужели это она умерла, а я и не помирился с ней перед смертью, — проговорил тихонько жандарм.
Андре подошел к гробу, снял шляпу и, обращаясь к матросам, сказал:
— Я счел своим долгом лично проводить в последний путь нашего рулевого Ива Коэтодона, жизнь которого унесла лихорадка. Нашего бравого товарища приходится хоронить на чужбине, но его могила не будет забыта. Я позабочусь, чтобы ее содержали в порядке. Увы! Это все, что я могу сделать. На всю жизнь останется нам памятной несчастная стоянка в Сьерра-Леоне, и в своих сердцах мы воздвигнем жертве долга монумент, который будет прочнее пышных монументов с громкими словами. Прощай, Ив Коэтодон! Прощай, матрос! Покойся с миром!
Капитан подал знак. Прозвучал свисток боцмана. Четыре человека подняли гроб и поставили на лодку, висевшую на блоках вровень с поручнями штирборта.
Грянул пушечный выстрел. Лодка медленно опустилась на воду вместе с гребцами, державшими весла кверху.
Затем спустили баркас, в котором был капитан и члены экипажа, они сопровождали гроб на английское кладбище.
Тут только Андре заметил Фрике и Барбантона.
— Наконец-то вы вернулись!.. И при каких печальных обстоятельствах!
— На яхте желтая лихорадка?
— Увы, да!.. И дай бог, чтобы обошлось без новых жертв.
— Разве есть и еще больные?
— Есть… не больной, больная… Бедняжка!.. Барбантон, вас ждут с нетерпением. Идите скорее.
— Сейчас, месье Андре… Фрике, пойдемте со мной… Я… не знаю, что со мной делается при мысли… Ведь она все же носит мое имя… болезнь тяжелая…
— Она была в отчаянном положении два дня, теперь ей гораздо лучше. По-моему, она на пути к выздоровлению.
— А если так, я опять начинаю бояться. У женщины, которая перенесла желтую лихорадку и осталась жива, наверное, черт внутри сидит.
— Не говорите глупостей, старый ребенок! Предупреждаю, после перенесенного потрясения вашей жены не узнать. Она переменилась не только морально, но и физически.
— Что вы говорите, месье Андре?
— Только правду, мой друг. Желтая лихорадка появилась на яхте дней десять тому назад. Сначала мы перепугались, потому что сразу заболели двое. Я был прикован к постели и мог лишь заочно давать Указания относительно ухода за больными. Зато ваша жена — вот молодец! — стала сиделкой, день и ночь дежурила около больных, отбросив всякую брезгливость. Все изумлялись ее мужеству, самоотверженности и твердости. Я положительно утверждаю, и это может засвидетельствовать навешавший нас доктор-англичанин, что ее энергия больше всяких лекарств помогала больным и поддерживала бодрость духа остальных членов экипажа. Один из заболевших, безусловно, обязан ей своим выздоровлением. К несчастью, четыре дня тому назад, когда выхоженный ею больной был уже вне опасности, она сама заболела. За другим некому стало ухаживать без нее — и вот мы его сегодня хороним… Идемте же к ней скорее. Она о вас поминутно спрашивает, ваш приход может только ускорить ее выздоровление.
— Да так ли это, месье Андре? — спросил жандарм, к которому вернулись прежние опасения.
— Даю вам честное слово. Она только того и боялась, что умрет, не помирившись с вами.
— Что ж, тогда идем. Но я гораздо меньше трусил, когда первый раз шел в огонь.
Бреванн, сломанная нога которого только начала заживать, оперся на руку Фрике и сошел вниз. Там остановился у приотворенной двери в одну из спален. Оттуда высунулась хорошенькая головка юнги, исполнявшего, очевидно, обязанности сиделки.
— Она спит? — спросил Андре.
— Ее разбудил пушечный выстрел.
— Войдемте в таком случае… Сударыня, я к вам с хорошими вестями.
— Что мой муж?
— Вернулся. Фрике отыскал его.
— Пришел бы он сюда.
— Он уже здесь… Ну, мой друг, подходите, не будьте ребенком.
— Месье Андре, у меня ноги подкашиваются, — отвечал глухим голосом жандарм, входя в каюту. Сзади его подталкивал Фрике, Андре тянул за руку.
Больная сидела на постели в подушках. Барбантон увидел бледное, худое лицо с лихорадочно блестевшими глазами. К нему протянулась худая рука… Кто-то зарыдал…
Барбантон бросил на жену растерянный взгляд, машинально взял ее руку, откашлялся, поперхнулся и… не произнес ни слова.
Сзади его подтыкивал Фрике, Андре тянул за руку.
На лице, преображенном страданиями, он не находил прежних жестких, бездушных черт, которые так его раздражали. Куда делись пронзительный взгляд, плотно сжатые саркастические губы… Да, Андре сказал правду: в физическом отношении перемена была полная.
Ну а в нравственном?
Судя по началу, можно было подумать, что и здесь перемены нешуточные.
Больная заговорила тихим, ласковым голосом:
— Друг мой, я уже и не думала с вами увидеться… Такая страшная болезнь! Что за мучение… Мой друг, я вас не понимала. Я с вами очень дурно обходилась. Можете ли вы меня простить?
Барбантон стоял с покрасневшим носом и с мокрыми глазами и теребил бородку.
— Сударыня… мой друг… дитя мое… Я — старый дурак. Больше ничего. Нужно сказать прямо. Я хотел вести дом по-военному, по-жандармски. В чувствах я смыслил не больше австралийского дикаря. Вы возмутились против деспотизма — и хорошо сделали. Я ведь тоже вас не понимал… а потом было поздно.
— До чего вы добры! Вы себя же обвиняете, взваливаете на себя несуществующую вину!.. Ну, будь по-вашему. Скажу лишь одно: я решила начать новую жизнь, если избавлюсь от желтой лихорадки.
