Там, где тропинка была пошире, они шли рядом, обняв друг друга за талию. Без пояса талия девушки стала нежнее. Говорили они только шепотом. В лесу лучше не шуметь, предупредила Джулия. Вскоре они вышли на окраину леса, и она остановила его:
— Не выходи на опушку. Здесь могут следить. Лучше остаться в лесу.
Они стояли в орешнике, в тени деревьев. Горячее солнце пробивалось сквозь густую листву и падало на их лица. Уинстон взглянул на луг за опушкой леса и вдруг, так странно, так замедленно, узнал это место. Все это он уже видел. Старый, выщипанный луг, по лугу петляла тропинка, и там и сям были маленькие холмики земли, вырытой кротами. За полуразрушенной изгородью на противоположной стороне луга ветви вяза едва заметно качались от легкого ветра, и их густая листва тихо-тихо шевелилась, как женские волосы. Конечно, где-то поблизости должен быть ручей с плотвой в зеленых заводях.
— Здесь где-то рядом протекает ручей? — прошептал он.
— Да, есть ручей. Недалеко отсюда. Там есть рыба. Такие большие рыбины. Они лежат на дне заводей, под ивами, и шевелят хвостами.
— Это Золотая Страна — так, похоже, — прошептал Уинстон.
— Золотая Страна?
— Да нет. Я просто так. Так я называю место, которое часто мне снится.
— Гляди! — прошептала Джулия.
Метрах в пяти, почти на уровне их лиц, на ветку опустился дрозд. Наверное, он их не видел. Он был на солнце, они в тени. Дрозд расправил крылья и снова сложил их, на мгновение наклонил голову, как будто поклонился солнцу, и запел. В полуденной тишине его пение было поразительно громким. Уинстон и Джулия, завороженные, прижались друг к другу. Он пел и пел, минута за минутой, с бесчисленными вариациями, ни разу не повторяясь, как будто нарочно демонстрировал всю свою виртуозность. Порой дрозд останавливался на секунду-другую, расправлял и складывал крылья, раздувал свою пеструю грудку и снова пел. Уинстон наблюдал за ним со смутным благоговением. Для кого, для чего поет птица? Его не слышали ни подруга, ни соперник. Что заставляет птицу сидеть на ветке на окраине леса и заполнять своей музыкой ничто? А вдруг, подумал он, здесь все-таки спрятан микрофон? Они с Джулией говорили только шепотом, и микрофон не сможет уловить их слова, но песню дрозда он услышит. И может быть, на другом конце провода какой-нибудь маленький, похожий на жука человечек сидит и внимательно слушает — слушает это. Но мало-помалу поток музыки вытеснил подобные мысли. Музыка затопила его, обволокла со всех сторон, перемешиваясь с солнцем, льющимся сквозь листву. Он больше не размышлял, он чувствовал. Рука его обнимала нежную и теплую талию девушки. Он повернул ее лицом к себе. Тела их сливались. Его руки не встречали сопротивления. Его губы нашли ее губы, это были совсем другие поцелуи, холодность и настороженность остались позади. И когда они оторвались друг от друга, то оба глубоко вздохнули. Их вздох испугал птицу, и она улетела прочь, хлопая крыльями.
— Теперь, — шепнул Уинстон на ухо девушке.
— Не здесь, — ответила она тоже шепотом. — Вернемся в наше укрытие. Там безопаснее.
Они поспешили обратно к своей поляне, порой под их ногами хрустели сухие ветки. Когда они снова оказались в окружении молодых ясеней, Джулия повернулась и посмотрела на него. Оба они тяжело дышали, но в уголках ее рта появилась все та же улыбка. Мгновение она смотрела на него, а затем потянулась к молнии своего комбинезона. И да, да! Это было почти как в его сновидении. Почти так же быстро, как он воображал себе это, она сбросила одежду, а когда она швырнула ее в сторону тем же самым прекрасным жестом, вся цивилизация рухнула. Ее белое тело светилось в солнечных лучах. Но сперва он не смотрел на тело, его взгляд был прикован к ее веснушчатому лицу с легкой, смелой улыбкой. Он встал перед ней на колени и взял ее руки в свои.
— Ты делала это раньше?
— Конечно. Сотни раз, во всяком случае, десятки раз.
— С членами Партии?
— Всегда с членами Партии.
— С членами Внутренней Партии?
— Нет, не с этими свиньями, нет. Но многие из них очень хотели бы, только намекни. Они вовсе не такие святые. Просто прикидываются.
Сердце его подпрыгнуло. Десятки раз! Было бы еще лучше, если сотни, тысячи раз. Сердце его переполнялось безумной надеждой от малейшего намека на отсутствие чистоты и добропорядочности. Кто знает, быть может, Партия сгнила изнутри, а ее проповедь преодоления трудностей и самоотречения всего лишь притворство, скрывающее порок. С каким удовольствием он заразил бы всю эту свору проказой или сифилисом, если бы только мог! Все, что угодно, лишь бы испортить, ослабить, подорвать! Он потянул ее к себе, так что они стояли теперь на коленях, лицом друг к другу.
— Слушай. Я люблю тебя тем сильнее, чем больше было у тебя мужчин. Ты понимаешь?
— Да, конечно.
— Я ненавижу чистоту! Я ненавижу добропорядочность! Я не хочу, чтобы где-нибудь существовала непорочность. Я хочу, чтобы все были порочны до мозга костей.
— Что ж, в этом случае я как раз то, что тебе надо. Я порочна до мозга костей.
— А тебе нравится это? Я не о себе говорю… вообще делать это?
— Я обожаю делать это.
Он услышал даже больше, чем хотел. Не просто любовь к конкретному человеку, а слепое, никого не выделяющее животное желание — вот та сила, что разорвет Партию на куски. Он прижал ее к траве, между рассыпавшимися колокольчиками. На этот раз все было просто. Наконец их сильно бьющиеся сердца забились ровно, пришла блаженная беспомощность, и объятия их распались. Солнце припекало. Хотелось спать. Уинстон протянул руку, достал сброшенный комбинезон и укрыл им Джулию. Они сразу же заснули и спали около получаса.
Уинстон проснулся первым. Он сел и стал рассматривать веснушчатое лицо девушки. Она все еще мирно спала, подложив ладошку под голову. Пожалуй, кроме рта, ничего в ее лице нельзя назвать прекрасным. Если внимательно приглядеться, вокруг глаз можно заметить две-три морщинки. Коротко остриженные темные волосы были очень густые и очень мягкие. Он вспомнил, что все еще не знает ее фамилии и где она живет.
Молодое сильное тело, беспомощное во сне, вызывало в нем желание пожалеть, защитить. Но всепоглощающая нежность, которую он ощутил в орешнике, слушая дрозда, не вернулась полностью. Он стянул комбинезон с девушки и рассматривал ее гладкое белое тело, лежавшее на боку. В старину, думал он, когда мужчина смотрел на девичье тело, он просто желал его — и это
