законопроектов, что создало бы деловые дебаты и устранило бы все покушения со стороны депутатов на расширение прав Думы.
Мои возражения, которые были поддержаны только одним Столыпиным, не встретили сочувствия со стороны других коллег, и 26 мая Горемыкин, в сопровождении всех членов кабинета, с большой помпой отправился в Думу для чтения своей декларации.
Это первое столкновение между правительством и Думой было нежелательно со всех точек зрения. Помимо содержания декларации, которое возбудило негодование большинства Думы, высокомерие и презрительный тон Горемыкина, когда он читал декларацию, вызвали неодобрение даже среди октябристов и консерваторов, которые отказались вотировать ответ на тронную речь, в результате чего Дума снова потребовала расширения своих прав, определенных Манифестом 1905 года, и поспешила проголосовать в том же самом заседании подавляющим большинством за постановление, в котором правительство осуждалось, выражалось требование отставки кабинета Горемыкина и замена его министрами, пользующимися доверием Думы.
Начиная со времени этого заседания нормальные отношения между правительством и Думой становились совершенно невозможными. Это было вполне естественным и подтверждало мои предсказания, но совершенно непредвиденной и неожиданной оказалась форма, в которую вылилась борьба между Горемыкиным и народным представительством. Правительство, очевидно, могло избрать только два пути: или искренно попытаться найти почву для взаимного понимания и сотрудничества с Думой, несмотря на неудачное начало, или прервать всякую возможность дальнейших переговоров путем роспуска парламента и назначения новых выборов. Я склонялся принять первый путь, хотя и видел, что для достижения успеха было мало шансов. В то же время я мог бы понять и противоположное мнение: отправить непокорных депутатов по домам, как это было сделано в 1862 и 1863 годах Бисмарком.
Горемыкин не сделал ни того, ни другого, а занял позицию, которая, я думаю, не имела прецедента в истории, — он просто решил игнорировать Думу, рассматривая ее как собрание надоедливых личностей, действия которых не имеют никакой важности, и публично заявил, что он даже не удостоит их чести спорить с ними, будет поступать так, как будто их не существует. Он никогда не показывался на заседаниях Думы и склонял других министров последовать его примеру или, в крайнем случае, посылать на ее заседания своих помощников. Кроме того, кабинет сделал ошибку, не приготовив ни одного законопроекта, чтобы представить его на рассмотрение Думы. Чтобы быть точным, следует указать только на два требования о кредитах, которые были представлены Думе: одно касалось вопроса об открытии школы и другое о сооружении паровой прачечной для Юрьевского университета.
Горемыкин не только не изыскивал способов загладить эту ошибку, но находил удовольствие в усложнении ее, не считая нужным вносить какой бы то ни было проект в Думу.
Последствия этого не замедлили сказаться. Ввиду презрительной позиции, занятой правительством по отношению к Думе, и за отсутствием материала для практической работы, Дума повела политику всевозможных запросов министрам по разнообразным поводам. Таких запросов было более трехсот, и каждый из них давал повод для ожесточеннейших нападок на правительство, как, например, по вопросу о смертной казни, о провокационных действиях тайной полиции и в особенности об антиеврейских погромах, в организации которых обвинялось правительство. Только один Столыпин принимал вызов и импонировал Думе своим спокойным мужеством и искренностью своих ответов; другие министры или ничего не отвечали, или посылали своих помощников, которые еще больше раздражали депутатов. В некоторых случаях представители правительства покидали залы заседаний с величайшей поспешностью, сопровождаемые насмешками и оскорблениями со стороны депутатов.
Другим последствием отсутствия внесения правительством законопроектов явилось то, что Дума, взяв на себя инициативу в этом вопросе, сама внесла на свое рассмотрение радикальные законы, особенно в области аграрных мероприятий, которые скоро сделались доминирующим предметом дебатов, ввиду большой страстности, проявленной во время обсуждения этого вопроса.
Длительная и горячая дискуссия этого чрезвычайно важного вопроса закончилась столь решительным столкновением с правительством, что вызвала немедленный роспуск Думы.
Остановимся на минуту, чтобы ознакомиться с историей аграрной проблемы в России. Ее происхождение относится к тому времени, когда император Александр II уничтожил крепостное право в России.
В отличие от того, что имело место в странах Западной Европы, русские крестьяне получили не только личное освобождение, но им были предоставлены также и земли.
Ожидалось, что таким путем будет навсегда исключена возможность образования аграрного пролетариата и что революция, направленная против частной собственности и благосостояния, сделается невозможной, так как все замыслы европейских революционеров разобьются о наличность общины.
В действительности общинный порядок, далекий от того, чтобы создать прогресс с экономической и социальной точек зрения, поддерживал и освящал положение вещей, которое поистине являлось возвратом к первобытным временам, несовместимым с требованиями новейшей цивилизации, и препятствовало развитию земледелия так же, как и предприимчивости крестьянства.
Вошла ли идея общины глубоко в сознание русского народа? Нужно вспомнить, что она являлась основой воззрения славянофилов и что общинное владение признавалось ими как один из наиболее существенных принципов, на основании которых они отстаивали идею превосходства русской культуры над культурой европейской. Мы видели уже, что все их теории в значительной степени вдохновлялись немецкой философией, и любопытно отметить в этом особенно важном вопросе о земельном порядке, что русский законодатель руководствовался указаниями немецкого «ученого» барона Гакстгаузена, которому было поручено правительством осмотреть земледельческие области России и представить доклад, послуживший основой для земельного закона 1861 года.
Этот вестфальский юнкер, прозванный «прусским тайным советником» и не обладавший научным багажом, большим чем простое знакомство с земельным положением в Пруссии, превратился если не в изобретателя «русского мира», то, во всяком случае, в наиболее горячего защитника туманных концепций славянофилов, таким образом, Россия оказалась обязанной немецкой учености в вопросе о возврате к варварской системе земельного порядка, от которого она долго страдала и последствия которого она столь жестоко испытывает в настоящее время.
Начиная с первого пятилетия XX века, экономическое положение крестьян, которое все более и более ухудшалось в условиях земельной общины, вызвало ряд аграрных беспорядков и причинило много забот правительству. В связи с этим были образованы местные комитеты для предварительного ознакомления с вопросом, работа которых направлялась центральной комиссией под председательством сначала графа Витте, а позже Горемыкина. В 1905 году, в результате плохих урожаев, неудач Русско-японской войны и вследствие революционной агитации, аграрные беспорядки достигли своей кульминационной точки. Требования крестьян базировались на весьма простой гипотезе: они получили часть земли крупных собственников полвека тому назад, но остались бедняками, следовательно, им необходимо получить ту землю, которая оставалась еще в руках их прежних господ. Этот взгляд крестьянства был чрезвычайно выгоден для революционных пропагандистов, которые без большого труда достигали успеха в призыве крестьян отнять у владельцев
